Как оказалось, в сионизме нет ничего плохого – теперь я знала, кто такой Теодор Герцль. Именно дедушка рассказал мне, какую боль испытал этот глубоко ассимилированный еврей, видя, как ломают шпагу над головой другого ассимилированного еврея – Альфреда Дрейфуса. И как это событие перевернуло успешного журналиста и драматурга Герцля. И как из него родился фактически манифест сионизма – книга «Еврейское государство». И дедушка объяснил: сионисты мечтают собрать всех евреев мира в одной стране. И всего-то. Почему термином «сионист» эвфемистически замещают слово «жид»? Ну, во-первых, жидом еврея называть все-таки не очень хорошо. А во-вторых, израильтян-сионистов кормит глубоко враждебная СССР Америка – то, что импонирует проклятым империалистам, не может радовать нас, советских граждан. Дедушка все мне объяснил.
Александр Бовин, который позже стал послом России в Израиле, напротив, дедушке импонировал именно тем, что его взгляд на ближневосточный конфликт оказывался при чтении «между строк» очень даже произраильским.
Дедушка не скрывал своего отношения к войне, которая тогда шла между Ираком и Ираном, и к опереточной роли СССР в этом конфликте: Советский Союз суетливо поддерживал то одну, то другую сторону. Дед уже тогда мне говорил, что вмешиваться в конфликты между мусульманами – себе дороже. И те, кто это делает, либо идиоты, либо преследуют личные интересы: например, делят сферы влияния или хотят наложить лапу на природные ресурсы.
То, чего дедушка не мог увидеть, услышать или прочитать между строк официальных СМИ, он черпал из передач радио «Голос Америки». Помню, как долго и старательно дедушка настраивал наш радиоприемник VEF-201 на «вражеские волны». И как слушал пробивающиеся через глушилки «голоса». «Свободу», BBC и прочие западные радиостанции часто заглушали почему-то выступлениями русского народного хора. Видимо, так о любви к Родине ненавязчиво напоминали.
Был ли дед диссидентом? Сложно дать однозначный ответ на этот вопрос.
Индикатором диссидентства в то время можно было считать отношение к опальному академику Андрею Сахарову и его деятельности. Вся история о том, что власть делала с самым выдающимся советским инакомыслящим, в дедушкином сознании также превратилось в историю антисемитизма. Его внимание обращали на себя не столько сам академик и его правозащитная деятельность, сколько кампания, развернутая против Сахарова в советской прессе. И не столько вся, в общем, предсказуемая, травля, сколько один ее аспект, о котором сегодня не очень помнят или не слишком хотят вспоминать. Речь о том, как характеризовали в этих публикациях Елену Боннэр, жену академика. Легковерным простолюдинам Андрея Дмитриевича преподносили как человека, который простодушно отрекся от советской системы ценностей, попав в лапы и под влияние заядлой сионистки Боннэр. Дедушка не верил в плодотворность борьбы Сахарова – за что бы тот ни выступал и как бы праведны ни были его требования. И оказался прав: заслуги Сахарова признал Горбачев, пришедший к власти законным путем. Займи после Черненко пост главы государства кто-то другой, травля благополучно продолжилась бы, возможно, в еще более живодерском формате.
Интересно, что в отношении Бродского дедушка придерживался еще более канонической позиции. Тот ему казался бездельником. Поэзию его он не воспринимал и не принимал. Опять же, по воспоминаниям, дедушку гораздо больше всего прочего задела антисемитская нотка в кампании против поэта.
Время поменялось. В следующем месяце после смерти Сталина деду исполнилось тридцать семь лет. Сталина не было. Страх остался. Дедушка больше не изменился. Он остался в том времени, старательно и мучительно выискивая в следующих эпохах его признаки. Страх до конца его дней волочился за ним, как гремящая консервная банка, которую живодеры привязали к хвосту кошки.
Жизнь часто нас сводит с ретроградами, которые остались навсегда в своей молодости: и молодежь нынче пошла дурная, и мода развратная, и искусство бездарное. А как прекрасно было при прошлой-то власти. Чудо просто: порядок и чистота; коммуналки, жители которых то и дело братались в коммунистическом экстазе, высокое искусство в стиле социалистического реализма, когда герой под тихую песню девушек-красавиц идет в забой.
Дедушка остался в ужасах того времени. И они так и не отпустили его никогда. Таких Илья Эренбург, успешный писатель сталинской эпохи, отлично все понимавший, называл «ужаснувшимися». Ужаснувшимися раз и навсегда.
Я силюсь и никак не могу сообразить, что из молодых лет (какие-то приятные моменты молодости у любого человека окрашены ностальгией) дедушка вспоминал со сладкой грустью. Нет, не могу. Бабушка упоминала про веселье. А у деда никакая примета прошлого не вызывала укола счастья. Он, как никто другой, умел жить «здесь и сейчас». И радоваться тому, что есть сегодня. Ипохондрия и мрачнейшая подозрительность в нем причудливо сочетались с умением иногда отрешиться и воспарить.
