Да, несмотря на все вышесказанное, он быть счастливым умел. И очень даже. При этом не от радостных воспоминаний о тех днях, когда воздух был свежее, колбаса вкуснее, а сахар слаще. И товарищ Сталин был всем как отец родной.
Итак, Друг советских физкультурников склеил ласты. Страх остался навсегда. Болезни мучили. Диета соблюдалась. И становилась строже с каждым днем. Из телевизора неслась тоска зеленая. Про какой-то там ленинский университет миллионов, какой-то сельский час, какие-то ужасы капитализма. Почему-то больше всего партийные пропагандисты любили пугать нас, волею судеб оказавшихся в числе их соотечественников, попавших под их власть, как бык под овцу, безработицей.
Вот у нас все работают. А там, на гнилом Западе… Маются, болезные, не имея возможности заработать на хлеб насущный.
На нашем Большеохтинском проспекте так называемый магазин винно-водочных изделий был в одном доме с канцелярским. И вот, поднимаясь по лестнице туда, где покупались тетради по две копейки и ручки по тридцать пять, я невольно косилась правее – на место, где шла настоящая драма. Там алкаши боролись за глоток спасительного пойла. Грязные организмы мужского пола, пропитанные насквозь запахом перегара, штурмовали ступени соседнего магазина. Очередь была страшная: продавали то, что называется бормотухой, – так называемое плодово-ягодное вино. Еще его именовали плодово-выгодным: оно стоило рупь с небольшим. Небогатые отечественные алкоголики скидывались на него, чтобы «сообразить на троих». Некоторые, уже готовенькие, дремали поблизости – прямо у стен здания. Пили из горла по очереди. У особо «интеллигентных» оказывались при себе стаканы. Как говорится, что за падение это было! Пьянство в СССР было истовым, истошным, апокалиптическим. Дедушка, видя толпу серотелых гуманоидов, собравшихся у соответствующего магазина, комментировал:
– Очередной симпозиум бормотологов. – И добавлял: – А все-таки безработица – это не так плохо. Должна быть небольшая безработица, чтобы никому не надо было таких держать на работе.
Дедушка был очень впечатлителен. Как-то он услышал разговор между продавцом магазина и грузчиком:
– Ты почему вчера не пришел на работу?
– Пьян был, – простодушно ответил «гегемон».
Пересказав нам этот диалог, дед добавил:
– В какой еще стране стали бы такое терпеть?
Боже, какой ужас, какая крамола! Какое попрание главной гордости СССР – отсутствия безработицы!
Вообще наша признающая только бинарные оппозиции ментальность требует описания какого-нибудь «радикального» дедушки. Такого, который, к примеру, вместо советских газет читает Тору и колдует над чем-нибудь кошерным у плиты. Или дедушки-диссидента, который пусть и не знаком с Андреем Сахаровым, но засыпает и просыпается под его портретом. Возможен еще дед – кондовый сталинист, который не только спит под портретом вождя, но и кладет ночью под подушку трофейный пистолет, чтобы, если что, отстреливаться от классовых врагов и шпионов. У нас все было сложнее.
Итак, к шестидесятым годам прошедшая кошмарная эпоха наделила дедушку болезнями, страхами и ипохондрией. Он многое понял. Общее несовершенство системы до него не дошло. Мечтал ли он о капитализме? О том, чтобы страна развивалась по сценарию, к примеру, Англии или США? Мне кажется, вряд ли. По крайней мере в те годы, на которые пришлось мое детство.
Но залы по-прежнему разрывались от аплодисментов вождям, переходящих в овации. Первые полосы газет и обложки журналов украшали фото шахтеров c закопченными лицами и белокожих оярок. Очередной пленум ЦК КПСС, как обычно, становился историческим. Трудно было представить себе потомков, которые лет эдак через пятьдесят с любовью откроют пожелтевший томик материалов этого пленума или – бери выше – материалов какого-нибудь съезда компартии и, не отрываясь, прочитают его, не в силах начать никакие важные дела.
Эту скучную жвачку, из которой состоял газетный официоз, невозможно было читать в здравом уме и памяти. Так же, как и смотреть на эти каменные рожи с дебильными улыбками.
Мама говорила прямо:
– Господи! Но когда же все это вранье лопнет?!
Мамиными богами были Хемингуэй и Фолкнер, Феллини и Антониони, Модильяни и Ренуар. Дедушка смотрел на мир иначе – с позиций классического стиля.
Внутреннее культурное диссидентство мамы, которая, понятное дело, поставила за стекло в книжный шкаф фото Хемингуэя в грубом свитере с горлом, а рядом – репродукцию картины Модильяни, было чуждо дедушке. В ответ на вопрос мамы о том, когда лопнет лживый советский официоз и на страницы печати хлынет правда, он лукаво улыбнулся:
– Ты просто не умеешь или ленишься читать между строк. Официоз официозом. А в газетах и так все написано.
– Скажи, что там написано между строк? Ну что они там могли написать?
– Вижу твою иронию. Думаю, это у тебя просто лень и нежелание вчитываться.
Между строк дедушка узнавал все. Улавливал малейшие перемены интонации даже в сообщениях самой «Правды». По этим, едва различимым признакам он делал верные выводы о международной обстановке:
