– Ага, опять на Ближнем Востоке обосрались – поверили палестинцам. Теперь посмотрим, как будут утираться.
Или:
– Говорят об изобилии товаров в нестоличных городах. Ага. Значит, колбасу на прилавки во Владимире выбросили на пару дней.
Древняя исконно-посконная владимирская традиция диктовала жителям этого небольшого города на русской реке Клязьме поездки в Москву за едой. Электрички, набитые не голодными, но жаждавшими более разнообразного питания владимирцами, в столице именовали «колбасными». Привокзальные гастрономы ломились от товарищей, сошедших с этих поездов дружбы столицы и провинции. Рюкзаки чуть не лопались от столичной снеди. А потом от них и их авосек, котомок, сумок с палками колбасы ломились электропоезда, направлявшиеся в обратный путь. Колбасы из сумок торчали, как какие-нибудь огнеметы…
Плетеная сумочка-авоська, кондовая, неудобная, как советский быт, легко помещалась в кармане. Ей бы впору служить символом СССР, в котором ни от партии, ни от комсомола у советских граждан не могло быть никаких секретов – через огромные «штатные» дыры в нитяной авоське каждый дурак увидел бы добычу: и апельсины, и сосиски, и даже баночку икры… Увидел бы и сделал бы выводы.
Выводы о снабжении продовольствием нестоличных городов я сделала в возрасте примерно десяти лет.
Со школой мы поехали в Пушкинские Горы. Из поэтической части запомнились две картины: заснеженная скамья в парке, которую там принято называть Диваном Онегина. И засыпанную снегом же аллею, которую местные именуют аллеей Керн. Пушкин по ней прогуливался со своим личным «гением чистой красоты». Это словосочетание мне всегда казалось холодным и пошлым. А классическое лирическое стихотворение о любви – насквозь искусственным. Какова же была моя радость, когда я узнала «историю великой любви» Керн и Пушкина: про то, что он считал ее дурой и в письме своему другу Сергею Соболевскому грубо хвалился интимной связью с Керн. И никакого чудного мгновенья, одна ничем не прикрытая физиология. Пушкин, как было рассказано выше, пришел намного позже – в трудную минуту, вместе с божественно легкой, привносящей в жизнь гармонию музыкой «Евгения Онегина».
Про Болдинскую осень рассказывал дедушка. До сих пор во мне звучат произнесенные его голосом слова о том, сколько Пушкин успел написать, сидя в холерном карантине. Тогда думалось: ну писал, ну карантин. И что? А дедушка говорил:
– Представляешь, что такое за один день написать целую главу «Евгения Онегина»?!
Теперь представляю. Теперь завидую, когда думаю, как кто-то чуткий и великий водит твоим пером. Теперь думаю о счастье, которое может доставить только такое вот беспрерывное творчество. Теперь восхищаюсь поэтом, который, не зная, состоится ли его свадьба, не передумает ли молоденькая красавица Гончарова, смог полностью погрузиться не в тревогу, а в творчество. Но тогда, в СССР, меня не занимали высоты творческого полета.
Главным впечатлением были не сами Пушкинские Горы, а славный город Псков. И черт с ним, с этим физкультурным залом, где мы на бугорчатых матах (вот вам и Тригорское!) в диком холоде спали в верхней одежде! Псков начала 1980-х был воплотившимся в жизнь видением из ада! И не надо думать, что Псков тех лет – это милый старый Кремль в центре города! Кремль – ничто по сравнению с рядами куцых, абсолютно одинаковых пятиэтажек, которые, как солдаты, будто шли к невидимому горизонту. Шли по голым асфальтовым дворам.
В Питере охота на продукты при определенных знаниях и навыках в большинстве случаев завершалась возвращением домой с добычей. Во Пскове охоты не было, поскольку отсутствовала добыча как таковая. Самым ярким и неприятным впечатлением был визит в продовольственный магазин, в который, не помню зачем, мы забрели. Что там было? Там не было ровным счетом ничего. Вообще. Вернее, не совсем: в каких-то страшных металлических эмалированных судках лежали куски маргарина серого цвета. Наука не знает ответа на вопрос, посерел ли он от времени, был ли таким от природы, или свет в магазине так «установили», чтобы все виделось в этом оттенке мышиного.
Так это отнюдь не поэтическое место мне и запомнилось. Никакой поэзии. Никакого Пушкина. Настоящая Россия. Дефицит. Параллелепипеды пятиэтажек. Истинное лицо СССР. Тоска. Скука. Пустота. Ой, и только не надо тут про «не хлебом единым»…
Сегодня многие с придыханием произносят слово «культура». Агитируют молодежь за чтение. И сетуют на то, что-де молодое поколение не любит книжки читать. Ай-ай-ай. Они счастливые, эти молодые. У них есть свобода получения информации.
А мы? А что мы? Мы строили огромные здания. Причудливые замки. Башни из слоновой кости. Хлипкие, но уютные убежища, в которых, как нам временами казалось, мы могли укрыться от этого серого маргарина, от этих параллелепипедов, от этой безнадеги.
Башни из книг. Дедушка, спасибо тебе за материал, из которого я тогда построила свой дом.
