Изобретение атомной бомбы в дедушкином исполнении звучало как самый увлекательный триллер. Оппенгеймер спешил. Гитлер, недальновидно выгнавший из страны всех физиков-евреев, не мог не просчитаться. И бомба уникальной разрушительной силы оказалась в руках у американцев. И ее применили на практике.
– Как ты относишься к бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки?
– Американцы таким способом погасили очаг противостояния на Востоке. И закончили Вторую мировую, страшную и кровопролитную войну. Вот подумай: после этого Япония из самурайского государства, где толком ничего не было, кроме рисовых полей, где нищие люди работали по колено в воде, превратилась в восточное экономическое чудо. Они стали закупать технологии. И теперь у них великая страна. Вторая мировая научила их больше никогда не ввязываться в войны. Они Нобелевские премии по физике получают!
В стране, граждане которой получают Нобелевские премии по физике, определенно все хорошо.
Дедушка войны ненавидел.
Да, физика в его устах превращалась в картины космической красоты.
Изобретение ядерной бомбы – в триллер. Легендарный шахматный поединок между Алехиным и Капабланкой – в увлекательный детектив. Но я открывала учебник физики и умирала от скуки. Дедушка учил меня играть в шахматы – я зевала. И он бросил это неблагодарное дело. Стало ясно: если занятие не превращается в жанр литературы, мне оно неинтересно.
А дед строил дом. Даже не дом – убежище. Очень хлипкое. Очень шаткое. Очень сомнительное. Он и сам вряд ли верил в его надежность. Но оно возводилось. Что это было? Башня из слоновой кости? Бункер из свинца? Терем из сосны? Скорее, строение из знаний.
Еще один положительный герой сегодняшних воспоминаний – основательный и хозяйственный предок, строивший прочный дом, на долгие годы становившийся святилищем для семьи. Дедушка физически не мог построить дом. У него был блестящий абстрактный ум. Он творил моральное убежище.
Если вдуматься, то каждый искал себе убежища. Кто-то – в кондовом коммунизме. Кто-то – в культуре. Кто-то – в науке.
В Советском Союзе материально лучше всех жили работники торговли, нечистые на руку. Иногда их ловили и показательно судили. Даже расстреливали. Воровали от этого нисколько не меньше. И, что особенно интересно, в качестве жертвы преступления преподносилось государство. Так и писали в газетах: украл у государства товаров на столько-то миллионов рублей. У дедушки от таких сообщений темнело в глазах от ярости. Странно: ведь он к семидесятым годам отчетливо представлял себе цену этому государству. Почему тогда его волновали какие-то людишки, стащившие нечто у того, что лучше умело казнить, чем миловать, и ненавидеть, чем любить? Думаю, тут сказывался примат нравственного над безнравственным без всяких оговорок и отсылок к специфичности ситуации. Воровать нельзя. И точка. Получается, для дедушки был неприемлем лозунг, под которым проводили свою политическую кампанию большевики: «Грабь награбленное!»
До нас доходили слухи о том, как живут те, кто не ходит в обычные продовольственные магазины, – советские чиновники. Нетрудно было догадаться: осуждаемые интеллигенцией «торгаши» воровали именно у них, пытаясь незаконно создать себе жизнь, которую те получали по закону как приближенные к закрытым распределителям.
По большому счету, они друг друга стоили. И вторые грабили награбленное у первых.
Что покупали себе приближенные к таинственному месту, которое в прессе именовали «закромами Родины»? Машины марки «Волга». Хрустальные вазы – сегодня их можно приобрести за копейки на блошиных рынках. Ковры, которые нынче стали символом провинциальности и плебейства. Дубленки, джинсы, кожаные куртки – все это давно превратилось в прах и тлен.
Интересно: сегодня часто хвастают количеством. К примеру, величиной дома, размером банковских счетов. А тогда нередко достаточно было демонстрировать просто наличие: дубленки, хороших джинсов, кроссовок, хрустальной вазы.
Я читала книги. Читала без конца. Пряталась на полу за спинкой бабушкиной кровати. Бежала из школы, чтобы поскорей узнать, как там дела у Луизы Пойндекстер с Морисом Джеральдом.
Но и тут дедушка был мной недоволен.
Мы ругались. Мы страшно ругались. На этот раз ему не целиком импонировали мои литературные пристрастия.
Дедушка орал на меня и брызгал слюной:
– У тебя полностью отсутствует чувство историзма!
– От твоего Диккенса сдохнуть можно! Скука смертная!
– Тебе непонятен тонкий английский юмор! Ты посмотри, как тонко показаны мистер и миссис Микоберы!
Ничего смешного. Ничего остроумного. Скука смертная.
Моих друзей ругали за грубость, лень и изгвазданную во время уличных прогулок одежду. Дедушку возмущало другое. Он патетически обращался к маме:
– У нее полностью отсутствует пространственное воображение!
Это говорилось с такой интонацией, как будто у меня отсутствует мозг. Проблем было немало: и с чувством историзма, и пространственным воображением, и с интересом к точным наукам в их негуманитарном исполнении…
