Очень обрадовала, помню, информация об отмене сбора металлолома, в котором участвовали пионеры предыдущих поколений. Почему-то это действо представлялось особо страшным: больное мое воображение рисовало какие-то куски ржавых рельсов, грязную проволоку, которую нужно было с силой выдирать из земли, горы проржавевших гвоздей… От этого судьба наше поколение избавила. Впрочем, как и от наказания за недостаточное количество макулатуры. В вегетарианских восьмидесятых страна, недополучив прочитанных газет с малолеток, не отправляла никого на Колыму. Все ограничивалось общественным порицанием и, возможно, головомойкой классному руководителю от завуча.
Интересно, что на маму иногда накатывало желание найти рациональное зерно во всем этом абсурде. И она заявляла с пионерско-агитационной интонацией:
– А как еще собрать макулатуру? Ведь это же правильно – делать новую бумагу из старой, не вырубая лесов!
Когда нас на первом курсе вуза отправили в совхоз собирать морковку и я заявила, что намерена в вузе постигать премудрости науки, а не морозить жопу на полях родины, мама возразила:
– А кто будет собирать урожай?!
Ответы вроде того, что это не наша забота и горе стране, которая для сбора урожая использует дармовой труд студентов, не принимались.
С началом перестройки макулатуру смогли собирать без участия школьников, а выезды студентов «на овощи» канули в Лету. Советский лозунг «Если не я, то кто?!» оказался пустым звуком.
И страна не погибла – стоит до сих пор. И морковь в магазинах не переводится.
Советский быт остался одним из самых страшных моих воспоминаний. Партийной верхушке была выгодна такая сложная организация повседневности хомо советикус. Быт полностью структурировал время, по крайней мере, части тех, кто мог бы, призадумавшись на досуге, понять, в каком дерьме мы все погрязли.
Но необходимость избавляться от физического дерьма иногда не оставляла времени для раздумий о дерьме моральном.
Утро начиналось с боя за место в общественном транспорте. При этом фразы «Ждал автобуса», «Не впихнулся в автобус» не служили уважительными причинами для опоздания на работу. При Сталине за опоздание на год сажали в лагеря. Этих «уголовников» называли «указниками» – по «имени» указа, согласно которому можно было лишать свободы за опоздание. Несчастные осужденные за это страшное преступление до последнего не верили, что им много месяцев предстоит провести в страшных сталинских застенках рядом с настоящими уголовниками.
Кстати, при царе, которого с такой ненавистью свергли большевики, политические преступники вместе с уголовниками не сидели. При вожде народов не просто мотали сроки бок о бок: администрация учреждений пенитенциарной системы управляла тюрьмами и лагерями во многом именно руками блатных. Те чувствовали себя привилегированным классом: мы, мол, всего-то воры и убийцы. Зато Родину любим и на иностранные разведки не работаем…
После силовых упражнений в общественном транспорте люди прибывали на работу. Некоторые технари в СССР были счастливы если не заработком, то содержанием работы.
К этой категории и относился дедушка. Главным эпитетом, который он употреблял в отношении работы, было слово «интересная». После его рассказов я представляла его рабочий день так: он подходил к рабочему столу. Брал из сейфа некие ценные бумаги. И усаживался за расчеты, нанося на бумагу тайные неразборчивые знаки своим бисерным почерком с обратным наклоном. Почему-то, рассказывая с ужасом о многих событиях прошлых лет, например, о жизни советских евреев в период Дела врачей, он никогда не отзывался с ужасом о работе. Я спрашивала его:
– Ты понимал, что участвуешь в создании оружия, которое вмиг может уничтожить тысячи людей?
– Никто не говорил о применении. Просто, чтобы был мир между нами и американцами, должен был существовать паритет.
Хм. Странная логика: чем больше смертоносного оружия, тем прочнее мир на Земле. Главное, чтобы оружия было поровну у двух самых опасных и сильных врагов.
Счастье, которое дедушка получал от работы, как-то приглушало боль от разнообразных гадостей совка – слава богу, в основном более мелких и безопасных, чем Дело врачей и все остальные сталинские репрессии.
Как-то без особой боли он относился к добровольно-принудительным поборам в виде облигаций. Не волновало его и то, что после войны в течение долгого времени у работающих граждан СССР был всего один выходной в неделю.
Он, как и многие фронтовики, по-настоящему воевавшие, не любил вспоминать о войне. Но даже когда он говорил, как их провожали на остров Лавенсаари, словно в последний путь, в его голосе не было ни ужаса, ни негодования. А ведь на войне вероятность гибели все же, я думаю, не ниже, чем в сталинских застенках.
