Ужас внушали именно репрессии, а не страх перед гибелью от пули фашиста. И дело даже не в том, что он был более готов принять смерть от чужих, чем от своих. Какие там свои, если речь о палачах-соотечественниках? Дело в склизком ужасе, который охватывает человека, которого в любой момент чья-то своенравная рука может выхватить из обоймы и сделать с ним все что угодно. Садизм и прихотливость паранойи страшнее, чем прямая атака. Ночь на шконке в лагерном бараке страшнее, чем военная ночь на снегу под шинелькой.
Дедушка с упоением рассказывал, как он со своими коллегами – многие из них были замечательными людьми и выдающимися физиками – в сжатые сроки решал сложнейшие задачи. В его речи звучали фамилии Сахарова и Кикоина – впрочем, неизвестно, был он с ними знаком лично или восхищался на расстоянии.
Дневные рассказы были повествованием о ярком и осмысленном движении вперед. Ночью дедушку не посещали светила отечественной секретной науки. Ночью им овладевал все тот же Его Величество Страх.
Утром он рассказывал:
– Мне опять снилось, что я, уходя с работы, забыл закрыть бумаги в сейфе и расписаться. И меня вызывают в первый отдел…
После окончания рабочего дня каждый сотрудник сверхсекретного учреждения собирал все до последнего клочка бумаги со стола. Копировальную бумагу – тоже, ибо на ней могли остаться тайные советские письмена. Расписывался. На проходной любого потенциального шпиона и диверсанта могли обыскать.
Ночью дедушку пугали тюрьма и лагеря – страхи, которым в его жизни не суждено было воплотиться в реальность. Он боялся даже дольше, чем мог бы теоретически просидеть…
Природа Советского Страха высшего разбора не раз анализировалась в самых разных трудах – и исторических, и литературных, и научных. Не стоит повторять эти рассуждения. Гораздо более интересно то, что в душе советского героя жили два разных страха: гибели от рук своих и смерти от рук чужих. И вроде – какая разница? И разве важно, какая рука выпустит пулю тебе в сердце?
Вот тут-то и главный парадокс. Дедушка легко, с иронией рассказывал, как пуля пробила козырек его фуражки. А ведь именно в тот момент смерть дохнула на него своим холодом. Дохнула – и улетучилась на много десятилетий собирать свою страшную жатву с других несчастных. Более страшным оказался окрик чертова Фишмана из жилконторы. А ведь после скандала с этой престарелой отрыжкой диктатуры дедушка лежал в своей постели. Время черных «воронков», которые вынимали тепленьких советских граждан из кроватей, прошло.
Почему он не боялся пули, притом вполне материальной, но страшился ареста, лагерей, каторги? Ведь вероятность погибнуть там была ниже, чем на войне под обстрелом врага. И слова Булата Окуджавы «Чужой промахнется, / А уж свой в своего всегда попадет» все-таки выглядят поэтическим преувеличением. Да и какая разница, чья пуля тебя убьет. Главное – чтобы не убивали.
Тут, наверное, стоит вернуться к набившим уже оскомину рассуждениям о том, что есть подвиг. И зачем он нужен. Один мудрец как-то сказал мне, что терпение – высший подвиг. Терпение не было дедушкиной добродетелью. Ожидание незаслуженного наказания непонятно за что стало для него гораздо более страшным испытанием, чем наведенное на него дуло противника. Самые страшные испытания – неизвестность, непредсказуемость и бессмыслица. Некоторые фронтовики сетовали: на войне было ясно, кто свой, а кто чужой. И рядом были свои, а за линией фронта – чужие. А здесь, дома, лежа в своих теплых и чистых постелях, люди боялись намного больше, чем в то время, когда мерзли на снегу под шинельками или зябли в сырых землянках. Сталинский страх был главным испытанием для терпения и воображения.
Набоков как-то сказал, что трусость – не более чем богатое воображение. Бедностью воображения дедушка явно не страдал. И избыточной доверчивостью тоже. Ему казалось, что у стен есть уши. Что любой, даже самый завалящий, дворник – агент органов. Что какой-нибудь вполне благообразный знакомец может удариться об пол, дунуть, плюнуть и обратиться в сотрудника тайной полиции. И это будет прологом к чему-то очень страшному, длительному и полному неожиданных кошмарных поворотов.
Так трусость или богатое воображение? Думаю, второе. Богатое воображение рисовало картины босховских ужасов. Но оно же делало доступным то, что недоступно тем, кто не умеет фантазировать.
Как-то раз дедушка пришел из книжного магазина «Дом строительной книги» очень счастливым. Этот магазин находился в самом начале нашего Большеохтинского проспекта. Ничего скучнее этой советской до мозга костей книжной лавки в жизни не видывала. Какие-то перечни документов, брошюры с нормативами и на закуску – материалы очередного, понятное дело, «исторического» съезда КПСС.
Но дедушка, видя книги, не мог не воспарить и не посетить сию обитель строительного и партийного знания. Я, видя скучнейшие обложки сборников нормативных актов, и через стекло витрин чувствовала запах пыли.
