Для этой цели на столе стояли обезглавленные тушки хека с кожей. Дедушка шел на разделку рыбы, как на войну. Он набирался мужества. Он принимал позу, сходную с той, что принимает пловец перед прыжком с вышки. И начиналось.
Дедушка разделывал рыбу, ожесточенно комментируя свою борьбу:
– Сколько ржавчины! Срезаю уже третий слой! Сколько раз они ее размораживали и замораживали!
Он обязательно ранил руку. Процесс прерывался: нужно было остановить кровь. Если бы кто-нибудь слышал комментарии дедушки, не видя, что порезан пальчик, этот кто-нибудь решил бы: речь идет о ране, не менее серьезной, чем Пушкин получил на дуэли.
– Как хлещет! Не остановить! Где стерильный бинт? Бусик, принеси из ящика напальчник! Только бы инфекция не попала. А то начнет нарывать.
Бабушка неслась на кухню со стерильным бинтом и напальчником. Что-то они там долго смазывали йодом и бинтовали. Дедушка ойкал. Бабушка успокаивала.
Потом он мужественно доделывал рыбу. Но было ясно: на ближайшие две недели этот раненый боец увольняется с кухонного фронта.
Перед очередным увольнением дедушка из последних сил варил рыбку с лучком, морковкой и перчиком горошком. Последним штрихом выступало добавление лаврового листа. Но с ним вышла проблема. Оказалось, что буквально в последний год сухой лавровый лист безнадежно испортился. У него появились парфюмерный запах и парфюмерный же привкус. Именно поэтому каждый пакетик с лавровым листом вскрывался. Каждый листочек из него дедушка надламывал и нюхал. Звал меня:
– Вот понюхай – чувствуешь запах одеколона?
Мне казалось, что я чувствую.
– А вот этот лист не пахнет.
Мне казалось, что и в самом деле не пахнет. Вернее, пахнет, но лавровым листом, а не парфюмом.
Неправильные лавровые листики отправлялись в помойное ведро. Правильные – в жестяную коробочку для хранения лаврового листа.
Мама и бабушка чистили курицу. Печеночки, пока дедушке их можно было есть, доставались ему. А мне так хотелось куриной печеночки!
Но меня убеждали:
– Вон сколько всего тебе можно есть. А дедушке ничего нельзя. Вот – для тебя белое мясо и ножки.
Бедные бабушка и мама, если у меня был хороший аппетит, довольствовались спинками и крыльями.
Господи! Благодарю тебя! Мы дожили до тех светлых лет, когда куриную печенку можно покупать хоть тоннами. И есть, не смакуя каждый микрокусочек, а сделав паштет, который в СССР едали разве что партийные бонзы и обкрадывавшие их работники пищеторга и общепита.
Девочкой я мечтала о светлых днях, когда можно будет объесться глазированными сырками. Иногда в молочном магазине рядом с маминой работой их «выкидывали», как тогда говорили. Но давали не больше двух штук в одни руки.
Создатель! Спасибо! Я дожила до тех вожделенных дней. И теперь редко ем эти прекрасные молочные изделия: от них растет вес. И очень хорошо знаю, какие молокозаводы выпускают вкусные сырки, а какие – нет. В общем, капризничаю.
Иногда меня тоже приобщали к ведению домашнего хозяйства.
Вместе с дедушкой мы перебирали дефицитнейшую гречку, без которой, вместе с домашним творожком, невозможен был его завтрак.
Черные чешуйки складывались в кучку. Чистую гречу прямо со стола смахивали в кастрюлю для варки. Потом дважды промывали.
Поначалу дедушка ругал меня за небрежное перебирание драгоценного продукта:
– За тобой надо перебирать еще раз!
Потом я научилась это делать так, что ко мне не было нареканий.
Как мы перебирали гречу! Что за действо это было! Какой божественный ритуал! Как истово и честно мы трудились! Как радовал нас результат! Своим перебиранием мы призывали бога гречихи, чтобы он без перебоев слал нам этот ценный продукт.
И божество превзошло наши самые смелые ожидания. Не прошло и двадцати лет, как мы дожили не только до эпохи потрошенных кур и изобилия глазированных сырков, но и до времени абсолютно чистой гречи, которую можно приобрести в любом продовольственном магазине…
А тогда… Тогда жизнь продолжалась. Очередная проблема была решена.
Если задуматься, то изрядная часть жизни хомо советикуса посвящалась очистке чего-то от чего-то, чтобы это первое «чего-то» стало съедобным. Растительное масло – от осадка, сливочное – от таинственной химии, рыбу – от ржавчины, гречку – от шелухи, картошку – от гнили.
Тот, кто ничего ни от чего не очищал, проигрывал вчистую. Этот жалкий, неловкий лузер ел ржавую рыбу. Дедушка объяснил мне: ржавчина – это прогорклый жир, который образуется под кожей рыбы после того, как ее неоднократно заморозили и разморозили.
Неудачники ели масло со странным химическим привкусом, заглатывали осадок от подсолнечного масла, давились шелухой гречки, ели гнилую картошку. Правда, в СССР встречалась не только гнилая картошка. Был еще более изощренный способ досадить зарвавшимся советским гражданам. Это способ – продажа картошки перемороженной. Если гниль картофельная имела отвратительный цвет и запах, которые ни с чем не перепутаешь, то замороженные части выглядели вполне себе благообразно: как радиация – не светит и не пахнет. Но гадость. Никогда я не забуду омерзительно-приторного вкуса перемороженного картофеля.
