Итак, когда все утихало, когда Фишман оказывался подзабыт, стерильность быта устраивала и борьба за сносную жизнь увенчивалась победой, наступало самое интересное.
Дедушка открывал мне мир, недоступный моим сверстникам. Как трудно мне было врастать в обычную жизнь советской пионерки! Как далека я была от реалий! И как высоко потом это оценила.
Дело в том, что дедушка в полете своего прекрасного ума и замечательного воображения достигал таких высот, какие не снились Фишману с его пугающей, но от этого не менее вонючей жилконторой. Позволяя себе отлетать в прекрасные эмпиреи, дедушка определенно заключил пакт о взаимном ненападении с отцом-дефицитом и его дочерью-скукой. Были такие области жизни, в которых он оказался недосягаем для этой сладкой парочки. Там он был счастлив и прекрасен. И даже без лат, щита и копья.
Не помню, с чего начинались разговоры наши обо всем на свете.
И как появлялась тема. Одной из главных тем для обсуждения была самая больная – еврейство и антисемитизм.
Как долго он водил меня по мрачным закоулкам юдофобии. Как мне было страшно и плохо. Какой прокаженной я себя чувствовала. Я выходила во двор. Там играли дети. На меня смотрели люди. И мне казалось, что меня все ненавидят. Что я должна делать что-то особенное и особенно: то ли быть лучше всех, то ли тише всех, то ли… не знаю, что.
Дедушка это самоощущение во мне только подогревал:
– Ты должна быть такой, чтобы к тебе было невозможно придраться! Ты должна быть безупречна! Бе-зу-преч-на!
Сколько психологических статей мне пришлось прочитать, чтобы выбить из себя этот страх оказаться небезупречной.
Целая жизнь должна была пройти для того, чтобы прийти к пониманию: желающий придраться найдет повод всегда. А смотрящий позитивно не будет считать твои ошибки фатальными. А уж если кто евреев не любит, то ты для него русским не станешь. И гори он огнем.
Сейчас психологи учат людей бежать от своих страхов, вырываться из зоны комфорта, действовать вопреки боязни: мол, страхи нас тормозят в полете к вершинам карьеры и счастью в личной жизни.
Дедушка учил в первую очередь подозревать всех в злом умысле: кругом гэбистские стукачи, которые глазом не моргнув лишат свободы кого хочешь. После кончины Сталина многие интеллигенты понимали: теперь одна половина страны прямо посмотрит в лицо другой половине. Перестрелка взглядами не состоялась. Палачей не наказали. Немногие из выживших заключенных тихо вернулись по домам, своим и чужим. Палачи остались если не у власти, то с персональными пенсиями.
Наверное, жизненную позицию дедушки можно охарактеризовать словами «мы в их руках». И как веревочке ни виться, все равно совьется в кнут. Надо присесть, пригнуться, затаить дыхание, стать камнем из камней так, чтобы быть одновременно безупречным и малозаметным, чтобы прошли мимо, не тронули, чтобы гроза пронеслась мимо и обрушилась на чью-то чужую несчастную голову.
Дедушка учил меня «всегда выдавать минимум информации о себе». Дедушка сеял паранойю, любя единственную внучку и заботясь о ее безопасности. Ему казалось, то, что он называет «предельной осторожностью», спасет от всех невзгод и несчастий. Смех, да и только. Сталинский молох жрал самых верноподданных детей.
Дед учил меня бояться, чтобы я, как ни парадоксально, была счастлива. Стенами страха ограждался его внутренний мир. Такие же стены он хотел выстроить вокруг моего. Дед так же старательно набивал это, как мне кажется, довольно хлипкое, сооружение начинкой.
Итак, дедушка выныривал. И начинал меня лечить от скуки. Безнадега была какая-то тотальная: и политическая, и психологическая, и бытовая. Все было каким-то куцым и аскетичным.
Пустые улицы, серокожие люди – мы, граждане СССР, ленинградцы, коммунисты. Пустые магазины. Очереди за всем. Летом в очередях потели. Зимой – мерзли.
Когда мы с дедушкой размышляли о том, в какой стране предпочли бы родиться, если был бы выбор, я выбирала Испанию или Италию.
Мне хотелось танцев, страсти и веселья. Сейчас я понимаю, что Италия – место, где жизнь нелегка и коррупция велика. А в Англию устремились все богатые россияне, как в страну мечты.
Дедушку, члена КПСС и обладателя особой формы секретности, влекли тихие зеленые лужайки Англии. Он всегда говорил, что хотел бы быть англичанином. А жить мечтал в Новой Зеландии, «подальше от этого всего».
В его убежище царили не Сталин и не нажитый в то время Его Величество Страх, а тихий мир домиков в английском стиле.
Дедушка чувствовал себя человеком Викторианской эпохи. Любимыми его авторами были Конан Дойл, Голсуорси и уже упомянутый Диккенс.
Последнего он обожал за хеппи-энды. И заявлял со всей страстью:
– Ради бога, пусть мне покажут любые муки и страдания! Сколько угодно! Но я желаю видеть в конце хеппи-энд! В жизни столько мрачного и грустного, что я не желаю ничего подобного видеть в кино и литературе.
Он любил оперетту. Он обожал комедии и водевили.
Ему нравилась свадьба в конце. Наверное, этим ему импонировал Диккенс, который, как я уже писала, казался мне пресноватым, скучноватым и архаичным.
