Эпоха, которую сегодня называют застоем, в моей памяти ассоциируется с двумя вещами: тотальным дефицитом и тотальной же скукой. Дефицит был отцом скуки. Ой, и не надо думать, что советского человека оживляли и бодрили бесконечная борьба в очередях за самым необходимым!
Конечно, развлекались по-разному. Решение сложных бытовых проблем и очереди, в которых мы росли, мужали и закалялись, занимали массу времени.
Можно было бороться за гуманизм и дело мира в жэковской партийной организации, внимая каждому слову передовицы из «Правды».
Можно было спиваться и тратить время на драки у магазинов винно-водочных изделий.
Можно было по уши погрязнуть в быте: проводить дни за соленьем огурцов, маринованием перцев и разведением герани.
Был еще один путь, который выбрала для себя советская интеллигенция. Собственно, именно этот путь определял принадлежность человека к интеллигенции.
Споры о том, кто такой интеллигент в России и чем он отличается от, например, западного интеллигента, не утихают и по сей день.
Охота на еду заканчивалась. Отрезок графика самочувствия был достроен. Посуда вымыта.
До рассказа о том, что было самым главным в дедушке для меня, и о том, что меня не раздражало, опишу мытье посуды.
Посуду для дедушки мыли в трех водах: в теплой с хозяйственным мылом, в холодной и в кипятке. Вытирали его посуду отдельным кухонным полотенцем, которое висело на отдельной же вешалке так, чтобы оно не соприкасалось с другими.
Мне было жаль бабушку, которая ненавидела мыть посуду. И практически всегда этот несчастливый жребий выпадал ей. Она старалась: дедушка боялся, что с каплями горячей воды в его изможденный пищеварительный тракт попадет нечто нестерильное.
Самым страшным мытьем посуды было мытье посуды на даче. Помню, как по будням бабушка, а в выходные мама простаивали над этими чертовыми тазиками целые часы. О канализации за городом тогда решались грезить только самые смелые мечтатели, решившиеся сбросить с себя оковы, наложенные суровой советской жизнью.
Не знаю, сколь положительно влияла стерильность посуды на состояние дедушкиного здоровья. Но однажды он меня чуть не убил, увидев, что я вытираю руки его посудным стерильным полотенцем. Он кричал:
– У меня кровь течет! Я теперь знаю, почему!
Я не знаю, почему у дедушки кровоточил кишечник. Но дедушке, наверное, было важно знать: виновата в этом я. Я орала в ответ:
– Старый дурак! Параноик!
Дедушка заводился с пол-оборота:
– Теперь! Я! Понял! Отчего! Я! Болею! Бусик! Она вытирает руки моим полотенцем!
Бабушка бежала за чистым полотенцем. Но было явно поздно. Руки и раньше были вытерты не тем полотенцем. А потом им же вытерли ЕГО посуду. И микробы сделали свое грязное дело.
Бабушка никогда не одергивала дедушку. И всегда была на его стороне. От этого я выходила из себя еще больше. Фанатичную страсть к стерильности у человека, который принимал душ раз в неделю, она, родившаяся в простой семье, почему-то принимала за высшую степень культурности.
Дедушка на меня кричал. Он краснел и брызгал слюной. Я не отставала:
– Чем ты живешь! От тебя жизни никому нет!
– Позор семьи!
Семью я позорила систематически. Не знаю, что за светлый образ этой самой семьи сформировался в дедушкином сознании. Мне почему-то кажется, что младшим членом этого чинного, благовоспитанного семейства должна была оказаться светловолосая, гладко зачесанная девочка с милой улыбкой, очень сдержанная и послушная. Но при этом бунтарски настроенная против власти (тайно, конечно), увлеченная физикой и шахматами, абсолютно покладистая и вся исполненная страхов.
Я не хотела бояться. Меня учили.
Бабушка никогда меня не защищала. Став взрослой, я поняла: ей следовало просто вежливо меня попросить пользоваться общим полотенцем. И сказать мужу, что слухи о его скорой смерти сильно преувеличены.
Но бабушка почему-то боялась, что после такой истерики дедушка умрет или лопнет от какой-то болезни, словно мыльный пузырь. Манера дедушки упражняться с помощью крика научила важному: в моей семье запрещено повышать голос. Конечно, изредка такое с кем-нибудь да случается. Но этот кто-нибудь знает: он – злостный нарушитель правила, единого для всех. С годами, вспоминая о дедушкиных истерических экзерсисах, я постепенно научила себя и учу тех, кого могу учить, отвечать за свои слова и не срываться на близких. Разнузданно хамить внучке из-за сущего пустяка, если какого-то жилконторского Фишмана ты выслушал молча и после стычки с ним едва не упал в обморок, – это довольно гадко. Дома дед ничего не стеснялся. Не то чтобы был домашним тираном. Но в словесных выражениях и в выражениях недовольства себя не ограничивал. Тем более в другом настроении дедушка мог бы наплевать на неправильное вытирание рук. Вспоминаю его и часто думаю о том, что человек дома и в обществе может представлять собой двух совершенно разных людей. Тихий, терпеливый и внимательный интеллигент на людях дома выливал на меня то, что не мог вылить на каких-то козлов на партийных собраниях. И факт этот более чем прискорбен.
