— Рот закрой. — Я, наконец, стряхнула с себя оцепенение, пытаясь переварить все, что узнала за недолгий промежуток, и вспомнила, что стоящая передо мной женщина мне в этом мире не ровня и вести себя должна соответствующе. — После смерти Деллы этот дом по наследству принадлежит Марку. Которого ты убила, а дочь твоя поспособствовала. Альвин, бери ее и дочь, вяжи руки, повезли их в замок, — откуда у меня в голосе звучало столько спокойствия, я и сама не понимала. Ситуация меня пугала до дрожи. Вот тебе обыденность простого средневекового дома. С глаз долой, едва только повод появился и возможность. И если бы не Альвин и мое любопытство — мы бы о том даже не узнали. Да и толку, что узнали? Не успели все равно.
Смертельная бледность залила лицо убийцы, колени ее подломились, и она, упав на пол, поползла ко мне, умоляя не трогать ее дочь, которая не знала ни о доме, ни о снотворном и лишь выполняла ее приказы, не смея ослушаться.
Я смотрела на женщину, пока мое сопровождение грубо ставило ее на ноги и сматывало руки веревкой, оставляя полуметровый «хвост», чтоб было удобнее вести, пытаясь понять, действительно ли она хотела оградить свою дочь от каких-то поползновений или просто воспользовалась удобным предлогом, усмирив совесть, и избавилась от нежеланного приемыша? Пыталась понять, чем руководствовалась эта женщина, пойдя на убийство доверившегося ей мальчишки, да еще и убогого разумом. Пыталась как-то оправдать ее, глядя на красавицу-дочь Ольху. Пыталась и не могла.
— Ваше Высочество, я прошу вас, — мужской голос прорезался через завывания супруги, стоило только Альвину шагнуть в сторону замершей в объятиях отца девушки, — я знаю свою дочь, она бы ни за что не согласилась, знай, что моя… что Зара задумала. Они дружили с Марком, и с Деллой дружили, прошу вас, не забирайте ее у меня!
Зара тут же затихла, словно и не было ее скорбного воя и причитаний.
— Жену свою ты тоже знал. — Альвин помедлил, глядя на меня, а я стояла, пытаясь взвесить все за и против. Как быть с ним, с дочерью, с домом? Как рассудить и по справедливости, и так, чтобы не вызвать никаких несогласных шепотков в народе, ведь, ясное дело, слухи пойдут.
— Грамотный? — Он кивнул мне в ответ. — Неси перо, чернила и лист.
Едва все запрошенное оказалось на столе, как я, под тихие всхлипы Зары, указала за полчаса постаревшему отцу на стул, с которого встала сама.
— Пиши. Я, имя, род, если есть, 4 дня во втором зимнем месяце от 1511 года, передаю свой дом в столице королевства Андария, городе Латисса, в пользу Эвелин Латисской, принцессы Андарии, для организации сиротского дома. Передаю безвозмездно и безвозвратно. Печать есть?
Мужчина кивнул, ушел на второй этаж и принес кусочек сургуча и мешочек с мелким песком. Шорох сыплющегося на пергамент песка, дуновение, пара секунд ожидания, пока брошенный в латунную ложку сургуч расплавится над огнем, и глава уменьшившегося в численности семейства прижал печатку на мизинце к сургучной лужице на пергаменте, оставляя оттиск-монограмму.
Итак, я только что «отжала» дом. Принцесса Эвелин — детектив и черный риэлтор. Отличный карьерный рост, ничего не скажешь.
Невзирая на всю тяжесть ситуации, а скорее даже по причине ее осознавания, я пыталась найти для себя хоть что-то забавное во всем происходящем. Можно ли считать это защитным механизмом психики? Наверное, да, потому как при мысли о собственном «развитии» мне самую капельку, но стало смешно. Черный юмор я любила еще в родном мире, так что можно считать, что ничего для меня в этом не поменялось.
— Хорошо. А теперь отдавай мне ключи, бери дочь, собирайте вещи, и чтобы к завтрашнему вечеру вас в этом доме не было.
— И… все? — в голосе мужчины слышалось недоверие и едва ощутимая надежда.
— И все, — мрачно подтвердила я, массируя висок пальцами. — С супругой попрощаешься?
Я не знала, что конкретно полагается в этом мире за убийство с попыткой присвоения чужого жилья, но, опираясь на скромные знания о средневековье своего мира, могла предположить, что точно ничего хорошего. Отец Ольхи, видимо, знал.
Он подошел к своей супруге, бледной, изгрызшей губы в кровь, немигающим взглядом следящей за его движениями. Медленно снял со своего пояса нож, взяв его в правую руку. Также медленно завел левую руку за голову жены, снимая с нее пышный чепец и являя на свет лучин густые черные локоны. Сверкнула в неверном свете сталь, и вся буйная грива, что скрывалась под головным убором женщины, осела на пол, в два движения намотанная на кулак и грубо обрубленная прямо у затылка.
Я, завороженная, не смела сказать и слова, глядя на этот ритуал.
Стоявшая до этого момента без единого звука Зара порывисто всхлипнула, но смолчала. Только из глаз полились крупные, горючие слезы.
— Он был сыном моего младшего брата. Я клялся сберечь его детей. И не смог. Ты сделала меня клятвопреступником. Пролила мою кровь. Втянула в это мою дочь. У меня нет больше жены и не было никогда. Я не знаю тебя, — в его голосе не было злости или гнева, только бесконечная печаль.
