– Это неправда, я не позволю тебе так говорить! – возразил Джузеппе. – После аварии мне пришлось тянуть на себе все в одиночку, – повторил он, почти задыхаясь. – Ты и представить себе не можешь, через что я прошел из-за твоего деда… С вами, внуками, он вел себя по-другому, но со мной…
– Не смеши меня! – снова перебил его Лоренцо. – Ты сваливаешь вину на деда, непонятно за что, хотя должен был благодарить его! Правда в том, что тебе никогда не было дела до этой фабрики, и это видно по тому, к чему ты ее привел.
– Что ты вообще об этом знаешь, а? – вспылила Сальватора. – Твой отец делал все, что мог, я это видела своими глазами! И я не позволю никому говорить иначе!
– Это он-то делал все, что мог? Ну да, конечно! Мы могли бы еще расти и расти, стать одной из крупнейших мыловарен в Апулии, а вместо этого еле сводим концы с концами. Если кто-то и делает что-то для фабрики, так это мы с Аньезе. Кто сидит там с утра до вечера, как это делал дед? Кто следит за производством, за поставками и работает с клиентами? Кто придумывает формулы? Кому принадлежит идея новой упаковки? А рекламные постеры? Кто их делает, а? – напирал Лоренцо.
Джузеппе снова опустился на стул.
– Оставь ее нам, черт возьми! Какой смысл ее продавать?
– Я уже ее продал, – пробормотал Джузеппе. – Мне нужны деньги, чтобы…
– Кому? Кому ты ее продал? – перебил его Лоренцо. Отец забарабанил пальцами по столу, потом бросил взгляд на жену.
– Скажи им, – поддержала его она.
– Колелле, – чуть слышно ответил Джузеппе.
– Как это, Колелле?! Папа, да как ты мог? – воскликнула Аньезе.
Лоренцо схватил стул и швырнул его на пол.
– Лоренцо! – закричала Сальватора.
– Ты всегда был трусом, – прорычал Лоренцо, тыча в отца пальцем. – Дед этого никогда не позволил бы. Никогда! Ты позор всей нашей семьи.
Джузеппе, ошеломленный яростью сына, сжал кулаки и задрожал. Сальватора бросилась к мужу, крикнув Лоренцо, что он жестокое чудовище.
– Ты ничего не знаешь о своем отце! Это тебе должно быть стыдно за то, что ты сейчас говоришь!
– Перестаньте, умоляю вас, перестаньте! – внезапно закричала Аньезе, закрывая уши руками, и бросилась в свою комнату.
Только тогда крики прекратились.
Лоренцо продолжал с ненавистью смотреть на отца.
Эти три слова – «Я продал фабрику» – разорвали ему сердце.
Февраль–март 1959 года
На следующее утро кухня походила на пустыню: в комнате царил полумрак, окна были закрыты, в воздухе стоял густой запах вареного мяса.
Мать не накрыла на стол к завтраку, никто еще не спустился, и даже журнала кроссвордов не было на обычном месте. Повсюду царила удушающая тишина.
Аньезе отодвинула стул, села и, обхватив голову руками, принялась вспоминать каждую минуту прошлой ночи: крики и все ужасные слова, что вчера прозвучали. Она покачала головой: от одного лишь воспоминания об этом у нее сводило внутренности.
– Что ты здесь делаешь в темноте? – голос отца заставил ее вздрогнуть.
Джузеппе раскрыл ставни, и кухню залил мягкий свет.
Аньезе не ответила. Он налил две чашки молока и поставил их на стол вместе с зеленой банкой для печенья. Она на миг подняла глаза на отца, и тот показался ей понурой картонной фигурой с опущенными вниз уголками рта, нарисованными на грустном лице.
Аньезе медленно обмакнула печенье в молоко и, поднеся его ко рту, расплакалась.
Размокшая часть печенья отломилась и упала в чашку, разбрызгав молоко по деревянному столу.
– Аньезе… – пробормотал Джузеппе.
Она вытерла слезы и, шмыгнув носом, спросила его дрожащим голосом:
– Зачем ты это сделал, папа? Объясни мне, прошу тебя.
Отец положил руки на стол и вздохнул.
– Ты права… Я давно должен был вам все объяснить…
– Лоренцо, открой, пожалуйста.
Аньезе стояла у запертой двери в комнату брата. Он не выходил с прошлого вечера. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Лоренцо открыл дверь и впустил ее внутрь. В комнате было сильно накурено и едко пахло, на прикроватной тумбочке стояла переполненная окурками пепельница, повсюду валялись открытые тюбики краски.
Аньезе зажала нос и кинулась открывать окно.
– Ты что, не чувствуешь, какая тут вонища? – воскликнула она с отвращением, размахивая перед носом руками. Потом заметила мольберт и подошла ближе, чтобы рассмотреть картину. – О, ты закончил… Невероятно хороша. И, как всегда, похожа на Анджелу, – добавила она, пытаясь улыбнуться.
Лоренцо молчал. Он лег на кровать, скрестил ноги, подложил руки под голову и уставился в потолок, закусив губу. Аньезе вздохнула и села рядом с ним, а потом прилегла.
– Я до сих пор не могу в это поверить… неужели все это правда? – хриплым голосом сказал Лоренцо. – Никогда ему этого не прощу! Слышишь, Аньезе? Никогда… – продолжил он. – Наша фабрика… наш дом… дедушка с бабушкой… Как он мог?
По щеке Аньезе скатилась слеза. Она прекрасно понимала его чувства: ей тоже все случившееся казалось безумием. В одно мгновение их привычный мир рухнул, сложился перед глазами как карточный домик.
