Снова я стоял на распутье. Сомнения пожирали мою душу. Мы боролись за наше отечество, а с нами обращались как с врагами народа. Нас преследовали и избивали дубинками. Должны ли мы тоже применить насилие? Они – государство. Их – десятки тысяч, сотни тысяч! Мы – горсть молодых людей. Наши тела измучены и истощены от ударов, голода, холода и тюрьмы. Какую силу образуем мы, чтобы получить хоть самый незначительный шанс на победу? В конце концов, народ, подстрекаемый еврейской прессой, скажет, что мы были сумасшедшими. Не лучше ли было бы эмигрировать и навсегда проститься с отечеством? Не лучше ли было бы проклясть их всех и удалиться, уехать в широкий мир? Даже скитаться как нищие из одной страны в другую, и то лучше, чем быть униженными до самой последней степени здесь на нашей родной земле.
Или остается только один последний выход: с оружием в руках я спущусь вниз с гор и сам добьюсь для себя права и справедливости! Но что тогда будет с нашими планами? Я потеряю свою жизнь, либо сразу, либо медленно в тюремной камере. Я знаю: я больше не смогу долго сопротивляться этому смертоносному воздуху тюрьмы. Я люблю свободу, для свободы я рожден. Если у меня нет свободы, я умру. Но что тогда будет с Моцей? Надежда освободить его из тюрьмы рухнет тогда навсегда. Распадется вся наша группа. Тогда все наши мысли, все наши планы окажутся напрасными. Это было бы полным крушением, концом.
Я полтора месяца оставался на тихих высотах Рарэу. Мысли атаковали меня, и, все же, я не мог найти решения. Терзаемая тревогами и неизвестностью, моя грудь начала сильно болеть. Я чувствовал, что мои силы убывали все больше и больше. Я раньше был сильным человеком, которому никто не мог легко оказывать сопротивление. У меня было непоколебимое доверие и непоколебимая вера в мою собственную силу. Куда бы я ни шел, я добивался победы. Теперь тяжесть жизни согнула меня.
Я покидаю Рарэу и спускаюсь. Теперь я предоставляю все на произвол судьбы. Я все еще не могу найти ясное решение. Отныне я всегда ношу с собой заряженный пистолет. При первой же провокации я выстрелю и застрелю провокатора. Никто не отговорит меня от этого решения.
В Унгени я сначала отправился к кирпичному заводу. Здесь Григоре Гика, которого я оставил начальником лагеря, образцово исполнял свой долг. Количество вырезанных кирпичей сильно возросло. Две больших кирпичных печи на 40 000 кирпичей каждая были готовы. Я вернулся в наш трудовой лагерь в середине июля. Молча и подавленно встретили меня ребята. В лагере за время моего отсутствия ничего особенного не произошло.
В Яссах же, напротив, кое-что изменилось. Теперь полицейские комиссары, ни у кого из которых раньше не было даже пары приличных ботинок, были с ног до головы одеты в новую одежду. Местное еврейство великодушно одарило их. Полицейская префектура получила новый автомобиль, который предоставили в распоряжение евреи. Теперь дети Израиля чувствовали себя господами Ясс. Они стали такими наглыми, какими я не помнил их с 1919 года. Тогда, во время коммунистических происков, они проявляли похожую развязность, думая, что наступает мировая революция, и каждый еврей в Бессарабии или в Яссах уже представлял себя в роли народного комиссара.
Для еврейско-либеральных властителей наш орден и наш обет в Вэкэрешти не остались в тайне. Они совершенно верно чувствовали, что однажды все студенчество сплотилось бы вокруг этого ордена. И ведь ничто так не ужасает евреев как твердое как сталь согласие, подобная ордену духовная сплоченность большого движения, всего народа. Поэтому евреи всегда выступают за демократию, так как она раскалывает духовное единство народа. Ввиду солидарности еврейства, как внутри, так и вне границ страны, евреи раскалывают народ на различные демократические партии и потом с легкостью его побеждают.
Подобным образом вели они себя и со студенческим движением. Так как до подлинного единства среди студентов пока все еще не дошло, евреи снова и снова находили отдельных руководителей или группы, которых они ловили в свои сети через масонство, и которым они нашептывали на ухо идеи, не имевшие никакой другой цели, кроме как разобщить их еще глубже. Но наша группа представляла собой непоколебимое единство с возможностью объединить вокруг себя все студенческое движение.
Мы, между тем, оказались перед тщательно сплетенной сетью лжи и интриг, которые все были направлены на то, чтобы оторвать Моцу от меня. Евреи находили среди студентов темные элементы и превращали их – незаметно для них самих – в свои инструменты. Это зашло, наконец, настолько далеко, что даже родители студентов были охвачены этим, и некоторые из них стали сторонниками евреев и требовали от их сыновей разрыва всех отношений с нашей группой.
