На следующий день меня перевели в одиночную камеру. Это была камера с цементным полом, где не было ничего, кроме деревянных нар. Камера запиралась тяжелыми замками. В моем новом жилище было два маленьких окна, которые были закрашены снаружи известью, так что я не мог ничего видеть. Здесь было настолько сыро, что вода текла по стенам. В первый день надзиратель, старик Матеи, принес мне ржаной хлеб. Он открыл дверь и просунул мне хлеб снаружи. Ему не разрешено было входить в мою камеру. Я не ощущал голода. Когда стемнело, я лег на доски и завернулся в пальто. За ночь я замерз насквозь.
Утром меня вытащили на две минуты и сразу же снова заперли. В течение дня студенту Милуте Поповичу, который тоже был арестован, удалось подобраться к окну моей камеры и соскоблить со стекла известь на ширину пальца. Через эту тонкую щель я мог теперь смотреть наружу. Студент отошел, стал примерно в двадцати метрах перед моим окном и давал оттуда пальцами знаки азбуки Морзе. Так я узнал, что остальные товарищи из «Вэкэрешти» тоже были арестованы: Моца, Гырняца, Тудосе Попеску, Раду Миронович, все, кроме Корнелиу Джорджеску, которого они не поймали. Их тоже привезли в эту тюрьму в Галату. Затем я узнал, что моего отца тоже доставили сюда.
Следующая ночь оказалась еще хуже. В камере было холодно как настоящей зимой. Я не мог сомкнуть глаз. Почти всю ночь я ходил по камере туда-сюда. Утром меня снова вывели на две минуты и сразу же опять посадили под замок. Старик Матеи принес мне хлеб. В двенадцать часов на меня надели наручники. Меня погрузили в полицейскую машину и отвезли в суд, где ордер на мой арест должен был быть подтвержден. После подтверждения меня опять вернули в тюрьму в Галату и заперли в цементной камере.
Снаружи погода резко поменялась. Зима подула холодом. В моей камере не было огня. Ледяной холод въедался в мое тело. Я лег на доски и попытался уснуть. Цементный пол камеры изливал ледяной холод. Я чувствовал, как он проникает в меня. Я видел, как мои силы убывали. Тогда я взял себя в руки и начал заниматься гимнастикой. Каждый час я поднимался, беспрерывно занимался упражнениями примерно десять минут и отчаянно пытался сохранить силы.
На следующий день я чувствовал себя слабым и жалким. Следующей ночью холод стал еще хуже. Моя воля больше не выдерживала. Я был сломлен. У меня потемнело в глазах, я свалился. Пока моя воля удерживала меня, я не знал забот. Теперь я видел, что мои дела плохи. Мое тело лихорадочно дрожало, и я никак не мог заставить его успокоиться. Это были тяжелые, страшные ночи. Мне они показались вечностью.
На следующий день в мою камеру пришел прокурор. Я попытался скрыть свое состояние от него.
«Как вы поживаете?»
«Отлично, господин прокурор!»
«Нет ли у вас жалоб?»
«Нет!»
Тринадцать дней меня продержали в этом состоянии. Наконец, принесли огонь. Мне дали одеяла и рогожины, которые повесили на стены. Также я получил разрешение ежедневно проводить один час вне камеры. Однажды я увидел Моцу и Тудосе. Они стояли сзади в тюремном дворе. Я подал знак им и узнал, что моего отца уже освободили. С ним освободили также Ливиу Садовяну, Иона Саву и одного студента.
За десять дней до Рождества Моца, Гырняца, Тудосе и Раду Миронович объявили голодовку, так как они уже шестьдесят дней без вины сидели в тюрьме. Они заявили: «Либо свобода, либо смерть!» Попытка различных властей уговорить их полюбовно, не удалась. Они забаррикадировались в своей камере и никого больше не впускали.
Эти молодые товарищи вскоре стали как бы символом всего румынского студенчества. Когда сообщение об их голодовке проникло в народ, студенты поняли серьезность этого шага. Они знали о железной решимости их друзей. Должны ли были эти молодые люди жалко погибнуть в тюремных застенках в Галате? В Яссах и в Клуже людьми овладело огромное волнение, которое могло бы привести к страшной мести виновным. Не только молодые студенты, но и старые и уважаемые люди заявляли: «Если эти ребята умрут в тюрьме, то дайте нам найти виновных!» Правительство постепенно начинало чувствовать, что оно столкнулось с всеобщей решимостью. Оно видело, что этот народ начинал вспоминать о своей воле и своей чести.
Мой отец опубликовал в Яссах манифест следующего содержания:
«Румыны!
