Процесс был назначен на 14 марта 1925 года. С учетом этого во всех университетских городах, но также и в других городах, были напечатаны и распространены тысячи листовок. В Клуже капитан Белеуца напечатал и распространил по всей стране десятки тысяч воззваний. Теперь его дом, который в любое время был открыт для национальных передовых бойцов, буквально превратился в штаб этого движения. В Орэштии в Трансильвании священник Моца напечатал десятки тысяч листовок. В том же городе мои товарищи опубликовывали некоторые из моих писем, которые я писал из тюрьмы Вэкэрешти. Они появились в брошюре под заголовком: «Студенческие письма из тюрьмы».
Правительство со своей стороны тоже решило в большом количестве распространять листовки и брошюры среди народа. Но оно в этом не добилось ни малейшего успеха, так как волны национального движения поднимались высоко как великаны и подавляли все. За два дня до начала процесса сотни людей из всех частей страны и тысячи студентов прибыли в Фокшаны. Только из Ясс более трехсот человек прибыли на специальном поезде.
Меня привезли в национальный театр, где должен был происходить процесс. Присяжные заседатели уже были выбраны. Тогда процесс по команде правительства был отложен. Меня снова привезли назад в камеру. В народе абсолютно неоправданное перенесение процесса вызвало громкое возмущение, которое вылилось в гигантскую уличную демонстрацию. Она началась в первой половине дня и продолжалась до поздней ночи. Напрасными были все попытки армии утихомирить возбужденных людей. Демонстрация была направлена против евреев и против правительства. Евреи должны были понять, что каждое давление, которое они оказывали на ход процесса, в конце концов, направлялось только против них самих.
Эта демонстрация имела решающее значение для последующего хода процесса.
Евреев прижали к стенке и вывели их из борьбы. Евреи почуяли, что мое осуждение могло бы иметь для них катастрофические последствия, и решили больше не оказывать на правительство такого сильного давления как прежде. Но они все еще держали руку на рычаге. Мне настоятельно рекомендовали с разных сторон, чтобы я написал прошение об освобождении. Мне обещали, что будут ходатайствовать за мое заявление. Я отказался. Наступила Пасха. Я отпраздновал ее один в моей камере. Когда зазвенели колокола церквей всего города, я опустился на колени и молился за свою невесту, за свою мать и за всех моих близких. Я молился за павших, и за тех, кто вне стен тюрьмы продолжал тяжелую борьбу. Я просил Всемогущего, чтобы он благословил их, чтобы он дал им гордую силу и даровал им, наконец, победу над всеми врагами.
Однажды ночью я проснулся. Было около двух часов ночи. Я слышал, как кто-то возился с замком моей камеры и открывал дверь. Власти снова увозили меня. По требованию правительства процесс был неожиданно перенесен в Турну Северин, на другой конец страны.
Второпях мне пришлось собрать свои скудные пожитки. Под конвоем меня в карете вывезли из Фокшан. За городом, возле путей, кучер остановился. Вскоре прибыл поезд. Он остановился перед нами прямо в чистом поле. Меня сразу привели в арестантский вагон.
Так я покидал этот город, который упрямо сопротивлялся любому давлению правительства. Жители Фокшаны за один раз сбросили с себя все свои партийные привязанности и как один человек в энергичной сплоченности встали на мою сторону. По дороге я думал: как поступят люди в Турну Северине? Я никогда еще не был в этом городе. У меня не было там ни одного знакомого.
На вокзалах я слышал разговоры и смех. Люди входили и выходили. Я ничего не мог видеть, так как в вагоне не было окон. Только тонкая стенка отделяла меня от мира с его свободой. Вероятно, многие из тех, кто там ходил или говорил, были моими знакомыми или даже друзьями. Но все они не имели никакого понятия от того, что я был так близок к ним и сидел в темноте в этом сером вагоне. Каждый куда-то едет. Только я не знаю, куда, собственно, идут дела. Все шагают легко и бодро, только я несу на моей душе бремя этой постоянной изматывающей неизвестности, которая гнетет меня тяжелее мельничного жернова. Покину ли я когда-нибудь эти безобразные, черные стены тюрьмы, или же мне предопределено судьбой умереть в них? Я очень хорошо знаю: мой процесс – это уже не вопрос формального права и юстиции. Здесь борются друг с другом не на жизнь, а на смерть две силы. На стороне более сильных и будет, наконец, право. Какая партия победит? Мы или еврейско-либеральная сила?
Чем дольше катится поезд, тем сильнее спазмы сжимают мое сердце. Мне казалось, как будто моя душа внутренне связана с каждым камнем Молдовы. Чем больше я удалялся от нее, тем больше я чувствовал, как все во мне разрывалось.
Я целый день ехал один в темном вагоне. К вечеру мы остановились на маленькой станции. Я думаю, это была Балота. Один офицер в сопровождении нескольких полицейских агентов зашел в мой вагон и приказал мне выйти.
