Ни Густав, ни Эрик не сомневались, что Анежка говорит правду. За несколько дней до их возвращения отец объявился в городе и был сразу же арестован. Арест был для него по иронии судьбы спасением. Иначе он погиб бы более страшной смертью, чем на виселице. Люди его просто забили бы до смерти. И вдруг сыновья увидели отца в новом свете, под другим углом зрения. Его хорошие качества перестали казаться им хорошими. Веру в эти его качества обоим братьям внушила когда-то их кроткая, покорная, порабощенная мать. И вдруг они поняли, что отец был не расчетлив, а скуп; вспомнили заплаканные глаза матери, и отцовская справедливость, строгость и рассудительность предстали перед ними как тирания и эгоизм. Может быть, страх перед гестапо и отправкой в лагерь действительно лишил его рассудка и вся эта бесконечная цепь предательств была результатом его безумия? Густав видел отца в тюрьме. Когда он узнал сына, он начал смеяться и кричать: «Я спас вас!»
Итак, они вернулись. От прежней их жизни не осталось ничего, совершенно ничего, даже права на воспоминания. Мать спрятала несколько ценных вещей у Анежки. И отец попрятал золото и драгоценности — делал то же самое, что делали те, на которых он доносил. Это было все, что после него осталось. И теперь Эрик с Густавом спрашивали себя, имеют ли они право взять что-нибудь из этого. Эрик принял решение тотчас же: он уедет — и через полгода действительно уехал. Теперь он живет в Палестине. Он хочет забыть обо всем, прогнать навсегда все воспоминания, изменить имя. Как будто он и не жил до той минуты. Он зачеркнет прошлое. Эрик взял у Анежки некоторые вещи: ровно столько, сколько нужно было, чтобы осуществить свои намерения. А его, Густава, Анежка заставила взять отцовские часы, кое-какие драгоценности матери и дала ему денег на дорогу до Праги.
Чего он хочет? Господи, чего он хочет от Ондржея? Может быть, ничего! Может быть, он только хочет знать, что Ондржей его не боится и не гнушается им.
Ондржей выпрямился, достал сигарету и хотел закурить. Но оставалось еще четверть часа. Каждый час по одной сигарете. А аптекарь курил.
