— От имени главного редактора я приказываю набрать статью, — орал Чермак. — Где это видано, чтоб наборщики решали, что должно идти в газету! Господа, мы здесь лишние, — обратился Чермак к окружающим.
— Ты давно здесь лишний! — воскликнул Шебанек и с шумом захлопнул дверь.
— Да возьмите же вашу пачкотню, господин редактор, — повторил еще более настойчиво Каменик, протягивая статью Чермаку. — От меня это не зависит. Хоть бы я сто раз приказывал, ничего не выйдет. Да я и не стану этого делать. Попробуйте сами, пожалуйста.
И подчеркнуто театральным жестом он пригласил Чермака вниз, в типографию.
Чермак не двинулся, даже не протянул руки за статьей.
— Вы — вошь. Забрались в шубу… — заорал Чермак.
Все притихли. Каменик с минуту в упор смотрел на Чермака, как будто оценивая его. Казалось, он вот-вот бросится на Чермака. Каменик даже наклонился вперед, но вдруг сказал неожиданно спокойно, мирно и почти шепотом, как будто открыл Чермаку какой-то секрет:
— Нет, не в шубу! Мы уже до вашей шкуры добрались и здорово кусаем вас…
Он смял рукопись, подошел к Чермаку вплотную и всунул ее тому в карман. Потом еще раз посмотрел на Чермака, расхохотался и, не сказав больше ни слова, ушел.
— До чего мы дожили! — вопил Чермак, вытаскивая из кармана свою скомканную рукопись. — До чего мы дожили, господа!
Он смотрел на нее и недоуменно качал головой.
Подобно Чермаку, Людвик ждал, что все присутствующие разразятся негодующими возгласами. Действительно, произошла неслыханная вещь: типография отказалась набрать статью, да еще по политическим мотивам!
Но никакого возмущения или огорчения не последовало, как не последовало и никаких выражений сочувствия. Неожиданно Людвик остался в коридоре вдвоем с Чермаком. Людвику было неприятно, он повернулся и, ни слова не говоря, вошел в свой кабинет. Чермак последовал за ним. Он сел в кресло около его стола, зажал между колен руки, в которых все еще держал скомканную рукопись, наклонился вперед и уставился куда-то в пол.
Людвик смотрел на этого вылощенного субъекта, на его синий в полоску костюм с двубортным пиджаком, на его физиономию, расплывшуюся физиономию с усиками, на его прилизанные, заботливо расчесанные редкие волосы и вдруг почувствовал удовлетворение. Он расхохотался.
Чермак поднял голову и, глядя на Людвика, сказал с такой искренностью и чистосердечностью, которой от него нельзя было ожидать:
— Ты смеешься, дружище. А мне страшно.
— Почему? — спросил Людвик. В эту минуту он понимал Чермака лучше, чем ему хотелось бы показать.
— Ты видел! Как будто кобра укусила. Все…
— Кобра! Какая там кобра! — засмеялся Людвик. — Кобра не кусается. Она уставится на свою жертву, та застынет и не может даже пошевелиться. И позволяет себя сожрать без всякого сопротивления.
— Вот именно!
— А какое отношение имеют эти сведения из естествознания к Каменику?
Чермак махнул рукой: ему явно было не до шуток. Он расправил скомканную бумажку и положил ее на стол Людвика.
— Утром звонил Геврле и велел задержать выпуск газеты для иногородних подписчиков, чтобы дождаться официального сообщения об отставке министров и напечатать его с комментариями. — Он снова схватился за бумажку и посмотрел на нее. — Шапку он мне продиктовал сам. Посмотри! «Положение крайне серьезное. Речь идет не о партиях, а о судьбе нации. Демократия несовместима с тоталитаризмом! Мы останемся верны гуманистическим идеалам Масарика», — прочитал он по слогам. — Статью напишите в том же духе, приказал Геврле, никаких нападок, понимаете! Взывайте к чувствам!
Чермак положил перед Людвиком свой комментарий. Людвик заглянул в текст. Статья называлась «На перепутье».
«В этот час нация переживает кризис, подобного которому она не знала со времен Мюнхена. Мы снова оказались на перепутье, на перекрестке исторических путей. И пусть никто не успокаивает себя тем, что нам не грозит
И так далее…
