Ондржей видит, как длинные ноги Минаржика, заложенные одна за другую, нервно подпрыгивают. Ондржей и Минаржик улыбаются друг другу, и вид у обоих беззаботный и самоуверенный. Они как будто знают друг друга, но в то же время словно и не знают. До сих пор они действовали совместно, заседали вместе на собраниях, договаривались, спорили редко, и то из-за пустяков, и вдруг — Ондржей это ясно почувствовал — между ними возникла натянутость. Может быть, они ненавидят Ондржея. А Ондржей? Ненавидит ли он их? Нет, Ондржей не чувствует ненависти. Вообще дело здесь вовсе не в чувствах. Только холодный разум говорит ему, что перед ним враги. Ему лично они не сделали ничего плохого, как и он им. Ведь с молодым Минаржиком они еще мальчишками вместе совершали прогулки за город, искали птичьи гнезда и играли в разбойников и полицейских. Ондржей был, конечно, всегда разбойником, а Минаржик всегда полицейским. И аптекарь был ему всегда безразличен. Это была городская знать. Аптекарь любил поболтать у входа в аптеку с главным врачом больницы, с бургомистром, с каноником, с управляющим Годурой. Он ненавидит их? Да ничего подобного. Просто он пришел к убеждению, что они не имеют права на власть, права решать судьбу людей. Но они Ондржея ненавидят, ненавидят всех Ондржеев. Презирают их. Не признают за людей и в то же время боятся их. Охотнее всего они бы вообще не замечали таких, как Ондржей, но те заставляют их считаться с собой.
Аптекарь почувствовал, что Ондржей смотрит на него. Он кивнул ему и осклабился. Ондржей ответил тем же. Затем повернулся Минаржик, он тоже осклабился и кивнул Ондржею.
Ондржей сунул незажженную сигарету в карман и запахнул поплотнее пальто. «Мы киваем друг другу, улыбаемся и делаем вид, что все в порядке, — подумал он. — А завтра Минаржик мог бы приказать бросить меня в концентрационный лагерь. Какие там совместные прогулки, ведь я всегда был разбойник, а он — полицейский». Возможно, если бы потребовалось, Ондржей мог бы стрелять, хотя бы в этого самого Минаржика, Потому что сейчас речь идет о жизни и смерти как Ондржеев, так и Минаржиков.
Минаржики знают, что, если власть будет в руках Ондржеев, они не смогут жить по своему разумению и тогда их мир рухнет. А Ондржей уже не могут больше жить под их властью. И вот теперь наступило время решающего сражения. Теперь речь идет о том, быть или не быть. Для всех Минаржиков и для всех Ондржеев. А они двое — только представители всех остальных. А так как Ондржей не могут жить, пока властвуют Минаржики, Минаржиков надо уничтожить. В этом нет ненависти, это ни хорошо, ни дурно, это просто необходимо. И не следует придумывать для этого возвышенные слова. Есть нечто, свидетельствующее о моральных преимуществах Ондржея, всех Ондржеев перед всеми Минаржиками — и в этом залог поражения Минаржиков. Для Ондржеев речь идет обо всех ему подобных, а у Минаржиков — каждый сам по себе. Минаржик-сын пекаря, владелец дома на Кржижановской площади, или Минаржик-фабрикант, или Минаржик-сахарозаводчик. И тот Минаржик, который едет в одном вагоне с Ондржеем, так же как и аптекарь, знает это или догадывается об этом и потому кивает и притворно улыбается. Они знают это, но, возможно, не решаются себе в этом признаться. Они понимают, что осуждены на гибель. А человек вообще неохотно признается себе в том, что ему неприятно.
Он считал себя победителем, но в то же время в нем жило предчувствие близкого поражения. Когда ночью Людвик вышел от Люции — он сам не знает, в котором часу, вероятно, под утро, — как только он оказался на улице, его мыслями снова завладела Ольга. «Что мне теперь до нее?» — спрашивал он себя. Но она была здесь, она встала на его пути, когда он шел по пустынным морозным улицам, — покорная, несчастная, взывающая о помощи. Такой Ольги в действительности не существовало. Он пытался прогнать мысли о ней, вызывая в памяти образ Люции, и в то же время спрашивал себя, что будет, когда Люция станет для него обыденностью, когда она будет с ним изо дня в день, когда он привыкнет к ней? Ведь Ольга — это мечта, а Люция — действительность. Что окажется сильнее? Действительность, прекрасная и волнующая. Но что будет, когда ее познаешь, когда она станет вполне осязаемой, обыденной и перестанет быть прекрасной и волнующей?
Придя домой, он прилег и проснулся только в десятом часу и со стыдом и угрызениями совести вспомнил, что Люция в это время уже должна быть в театре.
Он решил зайти в редакцию, привести там в порядок свои дела и, главное, отправить корреспонденцию. До полудня стояла отвратительная погода, февральское небо было темно-серым, шел снег. Вероятно, поэтому он двигался все еще как во сне, голова была полна мыслями о Люции.
Он зажег лампу на своем рабочем столе и стал вслушиваться в тишину, нарушаемую только глухим и далеким шумом печатных машин в подвале.
