Железный потолок полностью

Вагон наполовину пуст. В нем сидят несколько человек, которых он знает в лицо. В противоположном конце вагона Ондржей заметил молодого Минаржика с аптекарем. Он знал от Бенедикта, что члены народной партии и национальные социалисты устраивают сегодня объединенное совещание в областном центре П. Короче говоря, будет проведен инструктаж о совместных действиях.

«Прислали нашим членам предписание, — сказал ему утром Бенедикт, — чтобы мы разоблачали коммунистическую демагогию». Потом он рассказал ему о том, как прошло его и Шейбала свидание с Фишаром и Пруховой в ресторане у Враспира. Шейбал же никому ни слова не сказал, а когда его спросили об этом, начал божиться: «Бенедикт подтвердит, что я отказался что-либо предпринимать за спиной заводского совета». Ну, словом, все это уже позади. Прухова уехала из Кржижанова, и, если вопрос не разрешат сверху, предстоит еще порядочная волынка. Лучше и не думать об этом. Не думать и не курить. У него внутри просто все горит, сегодня ночью он кашлял больше, чем Бенедикт. Одна сигарета в час — и хватит. А этим реакционным заправилам наверняка не по вкусу, что Ондржей застукал их вместе во время этого политического «пикничка». Если бы он сумел ограничиться сигаретой в час — он выкурит всего двенадцать, — надо потерпеть! Когда высиживаешь на собраниях или сидишь до поздней ночи дома, выкурить, скажем, восемнадцать-двадцать сигарет — это бы еще ничего. Но в последние дни он выкуривал самое меньшее штук пятьдесят.

«Может быть, мне все представляется в искаженном виде. Многое вырастает в моем представлении до чудовищных размеров», — вспомнилась ему вдруг фраза из письма Оссендорфа. Тогда, когда отец оставил их, потому что, как он говорил, боялся за их судьбу, ни Эрик, ни Густав не верили, что когда-нибудь им доведется увидеть родителей. Они думали, что стариков отправят прямо из эшелона в душегубку, и смирились с неизбежным. Даже Эрик, который был гораздо более чувствителен и более привязан к родителям, пережил это горе. Эрику и Густаву не нужно было ничего, кроме того, что они сами себе завоевали, — ничего, кроме жизни. Эрик настаивал, чтобы они не оставались даже на одну ночь в вилле, принадлежавшей их родителям, он решил навсегда порвать с прошлым и начать жизнь заново. Сразу же после ухода Ондржея он уговорил Густава уйти из дому и искать ночлег в другом месте. Все равно где. У друзей своих родителей, которых было немало в городе.

Они направились в общежитие, которое, как им сказали, было открыто специально для жертв нацистов, вернувшихся из концлагерей. Затем сообщили о своем возвращении в Национальный комитет и попросили помощи, как сотни других, вернувшихся в город. Но кому бы и где бы они ни называли свое имя, у всех и всюду они встречали равнодушие и холод, а чаще всего — открытую враждебность. Все это казалось им страшным сном, они были уверены, что тут какое-то недоразумение. Братья сидели за городом на лугу; уже смеркалось, Эрик заплакал. Они были беспомощны. Без еды, без денег, без крыши над Головой. Казалось, что нет смысла жить. Только сознание ответственности за Эрика, которое никогда не покидало Густава, заставило его собрать остатки сил и искать выхода. Он вспомнил, что в Кроуне жила после своего замужества Анежка — девушка, которая служила у них в последнее время. Анежка была веселой, прямодушной, с добрым сердцем, и уж если она не поможет им, думал Густав, то, во всяком случае, объяснит причину общей враждебности. В Кроун они добрались уже затемно, голодные, смертельно усталые. Анежку, которую звали теперь Правдова, они действительно нашли. Все эти годы она, судя по всему, прожила довольно тихо и мирно в маленьком домике, принадлежавшем ее мужу. Муж ее, железнодорожник, недавно умер. У нее ребенок. В этот вечер Анежка была дома одна, она страшно испугалась, но, узнав их, расплакалась.

«Вы не должны были возвращаться сюда», — сказала она.

Они настаивали, чтобы она им открыла все. И правда оказалась страшной. До этого момента Густав считал, что представление об отце, которое он сохранил в памяти, было вполне сложившимся. И главное, неизменным. Отец был расчетливым, строгим человеком, но, как казалось им, справедливым и рассудительным. Таким он представлялся своим сыновьям и таким жил в их памяти. И вдруг они узнали об отце нечто страшное, что совершенно не соответствовало, противоречило их представлению о нем.