Поверх вороха бумаг лежал конверт, надписанный строгим, угловатым почерком. Писал Ондржей Махарт. Он приедет на съезд заводских советов, открывающийся в воскресенье. Когда-то Людвик предлагал ему остановиться у него. Может ли он теперь, с опозданием, воспользоваться этим? Не составит ли ему труда встретить Ондржея в пятницу в восемь часов вечера на вокзале?
Ондржей Махарт! Как давно все это было! Людвику захотелось увидеться с ним, и в то же время он вспомнил, что в десять у него свидание с Люцией в Театральном кафе. Правда, она не была уверена, что ей удастся ускользнуть от Фишара. Они решили повидаться в любом случае — при Фишаре или без него.
Люция уж не хочет оставаться с Фишаром наедине, она решила порвать эти странные, непонятные отношения при первом же удобном случае. Людвик встретит Ондржея, отвезет его домой, а потом пойдет на свидание с Люцией. Ему показалось, что он должен встретиться со своим далеким прошлым. Отношения с Ондржеем уже давно прервались. Они не виделись с того момента, когда расстались около Музея, девятого мая. Людвик написал Ондржею, кажется, в конце августа сорок пятого года. Его посетили тогда в редакции «Глас лиду» два их товарища по заключению и попросили опубликовать в газете извещение о встрече всех, кто вернулся из Катаринаберга. Людвик опубликовал извещение и одновременно написал Ондржею письмо, в котором сообщил ему о готовящейся встрече и предложил ему остановиться у него и жить столько, сколько Ондржей захочет. В этом письме он рассказал о своей встрече с матерью, о новой квартире, о работе, то есть о внешней и не слишком интересной стороне своей жизни, хотя уже тогда он весь был захвачен чувством к Ольге. Ондржей ответил ему, извинился, что не может приехать, так как слишком занят работой и общественными делами, описал, как расстался с братьями — как же их звали? Оссендорф! Людвик на это письмо не ответил, не ответил он и на следующее, которое пришло, кажется, в конце октября. Ондржей сообщал ему, что прах Франтишека привезли из Раковника и что погребение в родной деревне Франтишека назначено на первое ноября. Он приглашал Людвика и даже просил, чтобы тот приехал. Людвик хотел тогда ответить, но откладывал со дня на день, полностью поглощенный своими личными заботами и радостями, пока не обнаружил, что уже поздно и день погребения Франтишека давно прошел.
Потом он и вовсе забыл об Ондржее. Людвику вспоминалось узкое бледное лицо Ондржея и его глубоко запавшие глаза только тогда, когда ему что-нибудь напоминало Катаринаберг или когда у Пруховых заходила речь о Кржижанове. Ондржей был неотделим от этих двух мест.
Погрузившись в воспоминания, Людвик не заметил, что редакция постепенно пробуждалась к жизни. В коридорах зазвучал смех и говор, из кабинетов доносились телефонные звонки. Рассыльный Кольский, как всегда, положил ему на стол первые утренние сообщения. Людвик хотел вернуть его — сказать, что он уже не редактор, и просить забрать материалы, но ему помешала ссора, которая вспыхнула в этот момент в коридоре. По голосу он узнал Чермака. Людвик приоткрыл дверь. Окруженные людьми, в коридоре стояли друг против друга заведующий типографией Каменик и редактор Чермак.
— Вы что себе позволяете? Это террор! — кричал Чермак.
Людвик сразу понял по выражению растерянности на лицах окружающих, что речь идет не об обычном недоразумении между редакцией и наборщиками, какое случалось довольно часто, а о более серьезном споре. Заведующего типографией Каменика Людвик знал довольно хорошо. Он был образованным и остроумным человеком, примерно того же возраста, что Геврле, — лет за пятьдесят. Говорили, что он лучше разбирается в правописании, чем все редакторы и корректоры вместе взятые. Людвика поражала его наблюдательность. Он выносил свои суждения о редакторах не на основе впечатлений от личного общения, а судил по тому, что они писали и, главное,
Анархист в прошлом, он вступил вскоре после войны в социал-демократическую партию. От Шебанека, с которым Каменик долгие годы сохранял приятельские отношения, Людвик узнал, что он, окончив учение, вступил в бродячую труппу, но позднее вернулся к своему ремеслу. И в самом деле, внешностью он напоминал актера. Лицо его было выразительно, хотя и не очень красиво. Казалось, на нем можно прочитать каждую мысль. Чермак и Каменик стояли друг против друга. Чермак был рассержен, жестикулировал и тщетно пытался найти поддержку у окружающих. Каменик, слегка ссутулившись, спокойно, в упор смотрел на Чермака. В его взгляде выражалась и жалость, и презрение. Он протягивал Чермаку лист бумаги, который брезгливо держал двумя пальцами.
— Возьмите его, господин редактор, мне не хотелось бы запачкаться, — сказал он.
Кто-то засмеялся, вернее, фыркнул. Шебанек с сияющим лицом стоял в дверях, попыхивая трубкой; его явно развлекало все происходящее.
