Все то время, что Фишар разговаривал по телефону, Шмидтке смотрел из окна на пустынную улицу. Когда тот кончил, он закрыл окно, снова уселся в кресло и испытующе посмотрел на задумавшегося Фишара.
— Не хотите ли черного кофе? — спросил его Фишар.
— Лучше коньяк, доктор, — сказал он. — Если у вас есть.
Фишар кивнул и поставил перед ним бутылку и рюмку.
— Днем подадут в отставку новые министры — из народной партии и словацкие демократы.
Шмидтке кивнул.
— А кто же еще останется? Я не очень разбираюсь в вашей политической ярмарке.
— Социал-демократы.
— А разве те не с остальными?
И когда Фишар пожал плечами, он спросил еще:
— Что же дальше?
— Бог его знает, Смит. По-моему, все дальнейшее — дело случая. Признаюсь, мне это стало ясно только теперь, пожалуй, слишком поздно. Многое зависит от президента. И почти все — от позиции Соединенных Штатов. Об этом вы могли бы что-нибудь знать. Я полагаю, что вы сюда прибыли не в качестве туриста.
Шмидтке рассмеялся.
— Угадали, доктор. Я нахожусь здесь в качестве рядового сотрудника посольства. Поэтому сказать могу немного. Но, к счастью, я еще личный эксперт посла, а тот уж знает побольше.
— Ну так скажите! Не шутите, это очень серьезно, — сказал Фишар.
— Что вы хотите знать?
— Что предпримут Соединенные Штаты, если получится так, что их влияние и престиж окажутся в нашей стране под угрозой?
— Что предпримут? Я высказываю собственное мнение, доктор. — Прежде всего ухудшатся отношения с Советским Союзом.
— А дальше?
— Приготовятся к позиционной войне. Без канонады. В таком случае я окажусь полезным. И это будет означать, что вы допустили ошибку.
— То есть? В чем?
— А в том, что не послушались моего совета и не пошли с коммунистами сразу же. Вы могли бы избежать всех неприятностей и сделать у них за это время, при ваших способностях, приличную карьеру. Тогда вы были бы гораздо полезнее для меня. А как обстоит дело сейчас?
— Что вы имеете в виду? — устало и почти без интереса спросил Фишар.
— Может быть, вы все же перейдете на другую сторону? Возможно, коммунисты примут ваше покаяние. Для них это был бы небольшой, но по нынешним временам все-таки капиталец. Бывают ситуации, когда все средства хороши.
— Вы сошли с ума?!
— И не думал, — засмеялся Шмидтке. — Я рассуждаю по-деловому и реалистически. Вы сами только что сказали, будто кое-что поняли. Я не вполне уловил, что именно, но все же мне стало ясно одно: вы не очень-то верите в победу вашей партии… как она называется?
— Национально-социалистическая.
— Замечательно! — расхохотался Шмидтке. — Как при Гитлере. И какой это осел придумал такую вывеску теперь! Так вы, значит, Parteigenosse[12]. Nationalsozialistische…
— Пожалуйста, оставьте, Смит, — воскликнул раздраженно Фишар. — Это же элементарная политическая неграмотность. Между ними нет ничего общего. Это знает любой первоклассник.
— Ну хорошо, хорошо. Вы действительно в этом убеждены, доктор? Я вовсе не хотел вас обидеть, — восклицал Шмидтке, все еще смеясь. — Надо же как-то скрасить нашу жизнь, раз приходится заниматься таким неудобоваримым делом. Но давайте поразмыслим. Вы думаете, что нет способа завоевать их доверие? Я имею в виду коммунистов. А что, если вы продадите им какой-нибудь секрет?
Фишар с изумлением посмотрел на Шмидтке. Голос Шмидтке долетал до него как будто издалека. Он назойливо преследовал Фишара.
— Или сделайте публичное заявление, что вы все поняли, осознали, что выходите из этой вашей «Nationalsozialistische» и предлагаете им свои услуги, — имейте в виду, что в определенных ситуациях самые невероятные вещи выглядят совершенно правдоподобными.
Фишар сидел, глубоко погрузившись в кресло и подперев голову руками, он слышал Шмидтке, но не отвечал. Ему так хотелось покоя. И он мучительно затосковал по Люции, по ее комнате, по спокойному и трезвому характеру Люции. По ее телу.
Поезд отошел. Ондржей смотрел через полузамерзшее окно; еще миг он видел Марию, она подняла руку, как будто хотела помахать ему, но станция скрылась за поворотом. За окном проносились белые поля и замелькали стаи черных ворон. Он едет. Позади осталась Мария, счастливая в своем неведении; Тонка, которую он с понедельника так и не решился навестить, оправдываясь перед самим собою недостатком времени; Бенедикт, лежащий в его, Ондржея, комнате. У Бенедикта оказалось воспаление легких, и доктор Пешек делает ему теперь уколы пенициллина. А впереди встреча с Густавом Оссендорфом. Ондржей забился в угол и сунул руку во внутренний карман пальто, чтобы достать письмо. Уже который раз он его читает и все острее ощущает, что за его странными фразами, которые кажутся ему такими же тяжеловесными, как библейский текст, что-то кроется.
Ондржей держит конверт в руке, его голова опущена и глаза закрыты, и мысленно он повторяет первые строки письма, которые уже знает наизусть.
