Может быть, надо трудиться. Ну, словом, что-нибудь делать. Но кому нужен ее труд? Да что она умеет? Немного знает немецкий, немного французский, немного играет на рояле, немного в теннис, не очень хорошо водит машину. Всего понемножку, а в общем — ничего. И все же до недавнего времени она постоянно слышала:
«С училищем или без училища, если в тебе что-то есть, так ты все равно будешь играть», — повторяла Люция слова своего отца. И Люция не кончала училища, а вот играет. Но откуда Ольге знать, есть ли в ней что-то? Она знает только, что театр ее неудержимо влечет и что она завидует Люции. Даже и теперь иногда завидует, хотя Ольга уже примирилась с мыслью, что с театром у нее ничего не получится.
Во время войны мама говорила:
«Подожди, война кончится. Альфред тебя куда-нибудь устроит. У него достаточно знакомых, ведь не пойдешь же ты в бродячую труппу. А пока можешь брать частные уроки у какой-нибудь актрисы».
Последние два года войны она ходила к госпоже Н. Читала роль Джульетты и Роксаны. Госпожа Н. была любезна, но сдержанна в своих оценках, она постоянно повторяла, что театр — это усердие, тяжелый труд, еще и еще раз усердие и что при небольшом таланте требуется особое упорство, иначе лучше все это оставить, выбросить из головы; красивая внешность, дитя мое, это еще ничего не значит. Ольга уже тогда испытывала неприятное чувство, подозревая, что госпожа Н. занимается с нею лишь из любезности, уделяет ей внимание, возможно, только ради Фишара, который уговорил ее давать эти уроки, а может быть, потому, что она нуждалась в деньгах, а мать платила щедро и аккуратно. Ольга была очень внимательна, приносила ей цветы и конфеты, а потом яйца, сало, ветчину. Ей казалось все же, что она
«Вот голодранка, гнида паршивая! Нахалка! — ругала она Маржку Рознерову. — Старика я выгоню весной, все равно от него никакой пользы».
С матерью стало трудно. Даже Ольга не всегда знает, как с ней обходиться. Она невозможно раздражительна, нервозна, словом, сказывается возраст. Как только приехала, выгнала Элен, обнаружив, что та, отправляясь на танцы, взяла без спросу ее перчатки.
Что за глупость! Из-за перчаток! Где теперь, в весеннее время, кого-нибудь найдешь? Сколько она себя помнит, всегда к весне они оставались без прислуги, ни одна девушка не могла с мамой поладить. Теперь она пойдет просить Кратохвилову, чтобы та пришла прибрать и затопить. А что делать, если Кратохвилова вообще откажется ходить к ним прислуживать?
— Я все продумала в поезде, — заявила мать вчера. — Сейчас для нас решается вопрос: быть или не быть…
— Почему же быть или не быть? — спросила Ольга.
У матери всегда крайности. И Ольга не удивляется: ей теперь нелегко с Альфредом. И вообще ей нелегко. Но, с другой стороны, иногда ее капризы просто невозможно выдержать. И Ольга понимает, что и Альфреду тяжело. Несомненно, мать много значила в его жизни, и Альфред не решается, а может быть, и не хочет порвать с ней. Она для него воплощение устойчивости. Нет, Ольга не стала бы принимать Люцию всерьез: слишком уж велика разница в возрасте, да и Люция — Ольга знает это совершенно точно — не относится к Фишару серьезно. Пока что ей с ним, может быть, неплохо, ведь он все ей дает! Все — от малого до большого! Она видела ту брошь, которую Альфред подарил ей к рождеству…
Мать на нее набросилась:
«Не задавай глупых вопросов. Мы либо подохнем, либо будем жить. У тебя хоть останется красивое тело, а у меня и этого нет. Найдешь какого-нибудь парня, который о тебе позаботится. А я продам что удастся, все барахло, которое осталось, немножко золота, ковры, а может быть, и этот дом, ну и Швигов, конечно, и буду жить на это. А когда все проживу — ну что ж, кончен бал! Жить без денег я не сумею, не хочу и не буду…»
Может, все это из-за коньяка — она выпила почти полбутылки.
— И уеду отсюда!
