— Куда же, бог с тобой, что на тебя нашло?
— Я же тебе говорю, что все продумала. Если у Альфреда не отнимут Штернберк — так в Штернберк. Там, правда, все мне действует на нервы, но что поделаешь.
— Ты думаешь, что Альфред…
Мать махнула рукой и засмеялась; смех был какой-то безнадежный, не то горький, не то жестокий. Ольга испугалась ее смеха.
— Когда ему станет плохо, приползет. Не то чтобы я была от этого в восторге, но ничего другого не остается.
— Откуда у тебя такие мысли? Ведь ничего особенного не происходит.
Не происходит! В том-то и дело, что ничего не происходит. Все время ничего не происходит. В том-то и беда. Все происходит незаметно. Ничего не происходит — и вдруг ты обнаруживаешь, что ни на что не имеешь право, что голодранка, которая без тебя сдохла бы с голоду, задирает перед тобой нос, что тебе приходится сидеть и разговаривать с мужланом, у которого грязь под ногтями и который не умеет даже держать вилку. А ты с ним разговариваешь, заискиваешь перед ним. Ничего не происходит! Вроде тебе дали документ, что завод твой, но тебя на завод не пускают, а бумажку Альфред может выбросить в корзину либо использовать для других целей. А если теперь коммунисты все перевернут вверх дном…
Ольга не понимает мать.
Ольга просто ничего не понимает, и как это вообще можно понять. Вот ведь она живет пока по-прежнему, а все вокруг только и говорят, что под угрозой как раз ее образ жизни. Эти разговоры она слышит уже давно. Иногда и ей кажется — должно случиться что-то такое, что изменит ее жизнь. Она сама не способна выбрать путь, хотя и понимает, что так дальше жить нельзя. Она в тупике. Над ней, над всей ее жизнью что-то нависло, приближается момент, когда все сорвется, когда что-то произойдет. И хотя пока ничего не происходит, у них с матерью схожи ощущения, разница между ними только в том, что мать хотела бы во что бы то ни стало жить по-прежнему. А Ольга уже не может так жить. Иногда ей даже хочется, чтобы
«Мы все время ждем чего-то. Мы все, как те люди на картине Ванека «Зал ожидания», — говорил Владимир. А Фишар однажды сказал, так просто, мимоходом, может быть, где-нибудь вычитал это: «Нам не дано решать,
Жить. Как, собственно, живет Ольга? Она занята только собой. Лежит и читает, смотрит в окно, размышляет о своей жизни, ходит в кафе, болтает, вечером ждет, придет ли кто-нибудь, а если не придет никто, опять ляжет и будет читать. Иногда театр, иногда кутеж. Господи, а что ей еще надо? Надо ли ей вообще что-нибудь? Одно время ей казалось, что она любит Людвика. Она думала о нем, когда его не было с нею, все время представляла себе его, только о нем и мечтала, а знала она его мало, только однажды он поцеловал ее вечером перед домом, и нос у него был холодный. А потом он вернулся, и это был совсем другой человек, совсем не тот, кого она себе представляла и о ком мечтала. А потом произошла история с Владимиром. Стояло противное жаркое пыльное лето сорок пятого года, и была страшная скучища. Все ушли. Она лежала одна на тахте и читала, шторы были спущены из-за солнца. Она лежала и думала: хорошо бы хоть Людвик пришел, хорошо бы был тут кто-нибудь.
И вдруг появился Владимир. Анна — тогда еще у них служила Анна, но вскоре они с мамой поссорились, — Анна открыла ему дверь, он вошел в комнату и подсел к Ольге на тахту. Она была босиком, в легком летнем платье.
— Боже, какое зрелище! Ты поразительно красива, — воскликнул он.
Она засмеялась и продолжала лежать, потому что вдруг ее охватило необыкновенное волнение. Может быть, волнение передалось ей от него, может быть, оно таилось в полутьме, в этой духоте. Он был рядом, она чувствовала его руку на своей груди и, к своему удивлению, не защищалась, ей было приятно его прикосновение, легкое, почти благоговейное; она видела его удивленные глаза и взгляд, в котором засветилась нежность, ее воспламенило его волнение.
