— Ты думаешь? — сказал он и тут же заметил, что это прозвучало иронически. — Я полагаю, — поправился он поспешно, — все зависит от людей, от тех, что на улице, и от нас, от тебя тоже. Сейчас никто не может оставаться сам по себе. Он не выдержит одиночества. Погибнет, просто-напросто погибнет… — и после недолгого колебания добавил: — как Густав Оссендорф. Я видел его сегодня, мертвого…
— Как — мертвого?
— Он покончил с собой, пустил себе пулю в лоб, — задумчиво сказал Ондржей. — Он был одинок. Люди не могли подойти к нему, а он не сумел подойти к ним.
И он начал рассказывать. А когда прислушался к своему голосу, ему показалось, что он рассказывает вовсе не о чем-то необыкновенном. И он почувствовал облегчение. Ведь это только одна из тысяч печальных историй, и сколько их было в недавно прошедшие годы! А Людвик мысленно повторял: «Оссендорф!» Он старался представить себе лицо Густава. Он был очень похож на брата, того звали Эрик. Он помнит, как один из них притаился за грудой бревен на Кожланском шоссе. А неподалеку лежал труп Франтишека. Кто это был — Густав или Эрик? У обоих на голове береты, у обоих бороды. По Кожланскому шоссе проехал черный автомобиль. Из автомобиля вышли два человека. А что, если за Люцией придет Фишар? Возникнет почти гротескная ситуация. Но при чем тут Фишар? Почему он вспомнил о нем? Ах да, ведь тот человек, который вышел из автомобиля на Кожланском шоссе, был Фишар. Ведь Фишара так легко не забудешь. Или тот человек был до невероятности похож на Фишара? Как случилось, что Людвику не пришло это в голову раньше?
И как будто молния осветила его память.
— Он должен был продержаться, — говорил с каким-то упорством Ондржей. — Еще немножко надо было выдержать. Все будет по-другому. Теперь все будет по-другому. Но он не верил, и в этом все дело, Людвик. Он не верил ни во что. Был одинок. И тоже не нашел своего места…
Людвик молчал, он смотрел в сторону гардероба, как будто ждал, что оттуда придет спасение. И оно, действительно пришло. Появилась Ольга. Она пробиралась через толпу и оглядывала зал. Заметив Людвика, она издалека кивнула ему головой. Людвик встал и медленно пошел ей навстречу. Все на ней была безукоризненно. Каракулевая шубка, каракулевая шапочка, каракулевая муфта. Она стояла стройная, самоуверенная, улыбающаяся.
Они вернулись из гардероба. Ондржей поднялся смущенно и неуверенно. Ольга выглядела необыкновенно юной и свежей, подала ему руку, и он назвал свое имя, а ее имя он не разобрал, потому что Людвик как раз в этот момент неосторожно задел бокал и пролил почти все вино.
— Страшно холодно. За весь день я сегодня ни на минуту не согрелась, — сказала Ольга. И села на место Людвика у стены.
— Выпьем глинтвейна? — спросил Людвик, ища глазами официанта.
— Можно, — сказала Ольга равнодушно. — Я вам не помешаю? — спросила она, повернувшись к Ондржею.
— Нет, нет, — поспешно заверил ее Ондржей. — Скорее я обременяю Людвика, — добавил он нерешительно.
Ему показалось, что чем больше он старается не выглядеть рядом с ней неловким, тем неповоротливее он становится.
— Вздор! — пробормотал Людвик.
— Я много о вас слышала, — сказала Ольга и посмотрела прямо в лицо Ондржея. — Ну, а как Кржижанов?
Ондржей с удивлением посмотрел на нее.
— Я проводила там лето еще ребенком. Чтобы все было ясно, — засмеялась она и мельком взглянула на Людвика. — Я дочь Пруховой. Надеюсь, вас это не шокирует…
Теперь Ондржею кажется, что он расслышал ее имя, но только не сумел отдать себе отчет в его смысле. Словом, до него это не дошло. Молодая Прухова! Он засмеялся.
— Мне кажется, я даже помню вас, — ответил он. И хотя он сказал «кажется», он помнил ее совершенно отчетливо. — Однажды вы уронили мяч в пруд.
— В парке, — воскликнула она оживленно, — у мостков, где женщины всегда полоскали белье.
— Как раз тогда там не было никаких женщин. Это было в пасхальный понедельник. Вы ужасно кричали. Я вам его вытащил. Можно даже подсчитать, когда это было. Я ходил в первый класс городского училища, — размышлял он вслух.
— Забавно! — воскликнула Ольга.
Ондржей действительно очень хорошо помнил этот эпизод. Он сам себе казался тогда героем. Они играли в футбол, гоняли тряпичный мяч. Там были молодой Минаржик, Францек, Эман, родители которого содержали кондитерскую на площади, — целая банда мальчишек возвращалась домой по аллее. У старых ворот стояла Прухова. Ее знали все — как же, городская знать! А над спуском, ведущим к пруду, ревела вот эта особа. По поверхности пруда, полного зеленых лягушек, плыл большой яркий мяч, безнадежно удаляясь от берега. На Ондржее были новые трусы. Синие. Мама нашила на них по бокам красные полосы. И он прыгнул в них без размышления в холодную воду. Он был охвачен тогда каким-то благородным чувством. Воображал, что спасает не мяч, а человека. Он торжественно вручил его Пруховой. Ондржей ждал слов благодарности и восхищения, но она посмотрела на него удивленно и свысока и только кивнула головой, как будто в поступке Ондржея не было ничего особенного. «Видишь, она плюет на тебя», — презрительно заметил Пепек Груза.
