Ольга, улыбаясь, потягивала из бокала теплое вино. Должно быть, она обрадовалась тому, что Ондржей уходит.
— Мы ведь еще с тобой не поговорили, — настаивал Людвик.
Ондржей так и не успел ответить. Людвик вдруг утратил к нему интерес. В эту минуту к их столику подошли Краммер, Сеймур и Шмидтке.
— А мы все-таки настигли вас, — воскликнул Краммер.
Ольга в удивлении встала.
— Боже мой, неужто Смит?! — воскликнула она. — В самом деле Смит! Как вы сюда попали?
Шмидтке подошел к Ольге, галантно поклонился и поцеловал руку.
— Очень просто. Я путешествую, — ответил он. — Вы бесконечно похорошели за это время.
Сеймур развалился на стуле, вытянул ноги и с любопытством разглядывал окружающих.
— Пока пролетариат борется, мы крадемся к власти, — возгласил Краммер, присаживаясь к столику.
Людвик подошел к Ондржею, чтобы задержать его.
— Разреши мне уйти, — сказал Ондржей, — я здесь лишний…
— Надеюсь, вы не покинете нас, идеалист, — крикнул Краммер вслед Людвику.
— Я сейчас вернусь, — ответил Людвик, направляясь с Ондржеем в гардероб.
— Как раз этого ты не должен был бы делать, — заметил Ондржей.
— Я должен, — ответил Людвик. — Вот тебе ключи. Я позвоню, когда вернусь.
Ондржей промолчал. Он кивнул головой и вышел на темную морозную улицу.
— Я хочу пить. Хочу сегодня здорово напиться, — воскликнул Краммер, когда Людвик вернулся к столику. — С нами красивая девушка, так предадимся же горькому веселью!
Он не мог поверить, что звонит Марта. Покорность, преданность, спокойствие. И голос ее изменился. Он звучал словно издалека, она говорила тихо и монотонно, будто отвечала выученный урок.
— Прощай, Альфред!
Он не понял.
— Кто это? — он повторил свой вопрос несколько раз, прежде чем убедился, что это действительно Марта. — Тебе что-нибудь нужно?
Он хотел сказать «милая», но в последнюю минуту проглотил это слово. Нет, ей ничего не нужно. И это было самое удивительное. Она позвонила ему просто так, ни с того ни с сего, вероятно, потому, что хотела услышать его голос, что затосковала по нему. Вздор! Этому невозможно поверить. Он был в растерянности, весь напрягся, насторожился. Это было, безусловно, не в характере Марты.
— Я тебе все простила, и ты мне прости!
Господи, к чему такая сентиментальность? Откуда это вдруг у нее? К чему разыгрывать такой спектакль? У него возникло неприятное чувство, что она просто хочет навязать ему разговор на тему о прошлом и будущем, грехе и прощении, любви и дружбе.
Но только, дорогая моя, на эту удочку ты меня не поймаешь. Для этого мы несколько стары.
Он сделал вид, что не расслышал ее слов, не обратил внимания на ее настроение, и начал деловой разговор о практических вещах.
Он говорил и говорил, пока вдруг не почувствовал, что говорит в пустоту, что Марта его не слушает, что она отошла от аппарата. Купальный халат соскользнул у него с плеч, и он стоял голый.
— Алло! — он приостановил поток слов. — Алло! Ты меня слушаешь, Марта? Ты у телефона? Алло!
Ничего! Молчание. Трубка гудела, как пустая раковина. Он подождал еще немножко и нерешительно повесил ее. Принялся поспешно одеваться. Что на нее нашло? Почему вдруг такой надрыв? «Прощай. Я тебе все простила, и ты мне прости!» Бессмыслица! Марта трезвая и рассудительная женщина. Но, может быть, именно потому, что она рассуждает трезво, она могла прийти к таким выводам…
«Если зайду в тупик, я кончу со всем этим», — чуть что с легкостью заявляла Марта. И он никогда не принимал этого всерьез. Пустые слова. Наверное, обычная неисправность телефона.
Когда Фишар уже был в пальто и собирался уйти, он вернулся от двери и медленно, со страхом набрал номер Марты.
Занято!
С успокоенной совестью он вышел. Он пробирался через толпы людей на Вацлавской площади, на Индржиховской улице, слышал обрывки разговоров возбужденных людей, и Прага казалась ему враждебной, она гудела, грозила выйти из берегов и все затопить. Прага раздражена, она подобна дрожащему от ярости, рычащему зверю, который готовится к прыжку. Фишар боится толпы. Однажды он видел в американском кинофильме суд Линча… а потом ему приснился сон: он бежал по пражским улицам и проспектам, скрывался в нишах, карабкался по крышам и падал. Он проснулся тогда в ужасе. Да, где-то в глубине его сознания кроется инстинктивный ужас перед толпой.
Он обрадовался, когда за ним закрылась дверь театра. В вестибюле было тепло и царила почти монастырская тишина. Толстая буфетчица осторожно и бесшумно раскладывала по коробкам свой товар; увидев Фишара, она улыбнулась, посмотрела на часы и сказала заговорщицким тоном:
— Барышня придет с минуты на минуту. Вы давно у нас не были, господин доктор!
