Он понимает, что ему следовало бы теперь поклониться, поцеловать ей руку, молча и гордо уйти. Но он не может решиться на это. Он чувствует, что поведение Люции вызвано какими-то обстоятельствами, которые ему удастся узнать, если он останется с нею.
— Пожалуйста, — поклонился он и зашагал, взяв Люцию под руку.
Но когда они вошли в Театральное кафе, он обнаружил там, к своему изумлению, Шмидтке, Янебу, Ольгу и еще каких-то людей, которых Люция не могла знать. Ее поведение показалось ему еще непостижимее. И Люцию удивило и даже несколько смутило это шумное общество, теснившееся вокруг маленького столика. Она с изумлением посмотрела на Людвика, ожидая от него объяснения. Он ответил ей благодарным, радостным, извиняющимся взглядом. Любое общество приятней для нее, чем свидание с Фишаром наедине, — молча ответила она ему. Начались спешные взаимные представления. Она не запомнила в ту минуту ни одного имени. Кто-то подал ей стул. Она села, и вдруг ей захотелось только одного — поесть.
Бенедикт скучает и не может понять, почему он должен лежать в постели, когда у него ничего не болит. Температура упала после первого же укола пенициллина, прекратился и мучительный кашель. По правде сказать, первые два дня, когда ему приходилось вставать и идти по холодному коридору или же когда надо было подбросить в печку уголь, у него кружилась голова, и он был рад снова поскорее лечь в постель.
Погоди-ка, он свалился во вторник, сегодня пятница, значит, он лежит у Махарта третий день. «Что же, я так и буду валяться у чужих, господин доктор?» — спросил он сегодня у врача. «И даже не думайте вставать, дружище. У вас двухстороннее воспаление легких. Раньше от этого умирали».
И он снова всадил ему в задницу ту же дрянь. Без дураков, Бенедикт, это тебе не шутка, надо вылежать.
Вот он и вылеживает. Да долго ли так выдержишь? Старая Махартова носит ему мясной суп и чай с лимоном.
А зачем он, собственно, приплелся сюда? Той ночью, когда он решил идти к Махарту, ему это было яснее, чем сейчас. Может, в горячке был или спьяну. Хватил три кружки пива, а потом еще грог в придачу — ну, его и разобрало: к выпивке он не больно приучен, как черт ладана боится хлебнуть лишнего. Уж он-то знает, что может натворить пьяница, насмотрелся на отца. Тот всегда бывал под мухой, колотил мать и их, детей, а потом скулил где-нибудь в углу, как побитый пес… Это еще счастье, что сам-то он пришел сюда. Если бы с ним такое стряслось дома, он бы окочурился, прежде чем о нем кто-нибудь вспомнил.
— Ты что ж это, Йозеф, — сказала ему вчера старая Махартова, — совсем о себе не думаешь. Живешь как пес. Приличную квартиру, что ли, достать себе не можешь? Женщину подходящую не найдешь? Чужие люди за тобой толком никогда не присмотрят…
Это факт! Но одно упирается в другое. Без квартиры бабу себе не найдешь, а на что квартира без бабы? А потом втемяшилась ему Тонка, собственно говоря, он никогда и не думал ни о какой другой женщине. Еще мальчишкой, когда и понимать-то не понимал, что к чему, бегал к ним в лавку, смотрел, как она там вертится возле весов, продает изюм. Потом, когда она вышла замуж за Францека, он убеждал себя, что она долго с этим обормотом не проживет, его посадят, и кончен бал. Любой бабе опротивеет такая жизнь.
«Она хорошая, Тонка, и не заслуживает плохого к себе отношения, — сказал ему Махарт в тот вечер, когда уезжал. — Но я-то плохой, Йозеф. Я вот не знаю, как теперь быть. Да что тебе говорить».
Значит, здорово втрескался он в Маржку Рознерову. А ведь за Маржкой раньше бегал Слезак, тот, из типографии Валоуха. Его посадили вместе с Махартом. Потом Слезака прикончили в последний момент.
«Я тоже всю жизнь думал только о Марии, — сказал ему Махарт вчера, когда они погасили свет. — Но что я мог сделать? Франтишек был моим другом. А потом, когда он погиб, стало только хуже. И я сам все испортил. Просто потерял голову. С некоторыми женщинами нельзя торопиться».
«А теперь у тебя с Тонкой ничего нет?» — спросил Бенедикт.
Ондржей, понятно, долго не отвечал, а потом сказал:
«Нет. Теперь уже ничего!»
«А ты ей говорил, что, мол, больше не хочешь с ней иметь дела?»
«Нет еще! Не мог я. Боюсь, что не смогу этого сказать. Это не так просто».
