— Это… — начал было Бенедикт, но осекся и затем произнес заранее подготовленную фразу: — Я возвращаю вам как председателю свое удостоверение потому, что я не хочу иметь ничего общего с вами.
Наступила тишина. Аптекарь с минуту стоял молча, видимо, до него еще не дошел смысл происходящего.
— Ах, так! — удивленно пробормотал он и потянул носом. — Так они тебя все-таки поймали.
Аптекарь брезгливо держал удостоверение за уголок и не знал, что с ним делать.
— Поймали, не поймали — не имеет значения, — сказал Бенедикт, он стоял, широко расставив ноги, потому что у него начала кружиться голова и весь он обливался потом. — Но вы все же примите это к сведению.
Они стояли друг против друга. Часы на старом комоде пробили половину седьмого. Их звон как будто пробудил аптекаря. Он швырнул под ноги Бенедикту удостоверение, которое до тех пор держал в руке, и вдруг взорвался:
— С какой стати всякое хамье лезет ко мне в квартиру? Вы пришли угрожать мне, что ли? Разве вы не знаете, где секретариат? Вы думаете, что я вас боюсь, голодранцы вы несчастные?
Служанка стояла в коридоре возле двери. Она испуганно прижимала к груди передник. Из другой двери вышла жена аптекаря, а в комнате расплакался ребенок.
— Не ори на меня, — заревел Бенедикт. — А это возьми себе, — и он отбросил носком ботинка удостоверение прямо под ноги аптекарю. Потом он быстрым взглядом окинул прихожую и, выходя, в дверях буркнул: — Прощайте!
Бенедикт ушел, хлопнув дверью. В аптеке он взял у барышни сироп, подлез под полуопущенную штору и очутился на темной Кржижановской площади. Он чувствовал себя очень слабым после недавнего жара, но при этом было необыкновенно легко и свободно. Однажды он уже пережил нечто подобное, и об этом вспомнил сейчас. Было это за городом; он вышел на Поланку, и перед ним вдруг открылся широкий, почти безграничный простор; ему показалось тогда, что достаточно поднять руки, чтобы взлететь. Ни до этого, ни потом — никогда он не ощущал так остро сладость освобождения. Лишь сегодня. Но тогда на Поланке это было без всякой причины, разве только оттого, что ярко светило солнце, что он был один и чему-то радовался. Сегодня для этого есть причина. Может быть, он сломал железные обручи, которые его сжимали и мешали ему сблизиться с людьми. Сейчас он выдержал сражение не только с аптекарем, но и с самим собой. Он чувствовал, что ничего не боится, совершенно ничего не боится, он освободился и поэтому радуется всему, даже освещенные витрины заставляли его бежать и кричать от радости. «Двухстороннее воспаление легких. Раньше от этого умирали», — сказал доктор.
Бенедикт чувствовал, как спину его холодит мокрая рубашка. Он поднял воротник пальто, засунул поглубже в карманы руки и, сгорбившись, зашагал взад и вперед по полупустой улице. У домика Чигаковых он остановился, вернее, что-то его остановило. Возможно, освещенное окно, за которым ему почудилась тень Тонки. Он взялся за дверную ручку, нажал, и дверь отворилась. Он вошел в темный коридор. Из щели под дверью пробивался свет. Он открыл дверь раньше, чем Тонка успела ответить на его тихий стук, и сам испугался своей смелости. Тонка сидела в белой, чисто убранной кухне с вязаньем в руках и ждала Ондржея. Поэтому она оставила дверь незапертой, хотя обычно тщательно запирала даже днем: боялась оставаться одна. Входя, Бенедикт заметил на ее лице улыбку. Улыбка сразу же исчезла и уступила место удивлению. Она отложила вязанье и встала.
— Это ты, Йозеф, — сказала она с явным разочарованием. — Ты что-нибудь мне принес?
Он заходил к ней несколько раз, но всегда с какой-то определенной целью, обычно она сама звала его что-нибудь исправить. В доме всегда ведь надо что-то чинить.
— Я шел мимо, — сказал он, — и решил зайти спросить, не надо ли тебе чего.
Он продолжал стоять у двери.
— Ты хороший парень, — ответила Тонка. — Но как раз сейчас мне ничего не надо, — добавила она, оглядывая комнату немного беспокойным, растерянным взглядом.
Он смотрел на нее. На ней был халат, расшитый крупными цветами, с глубоким вырезом. Еще чуточку, и он мог бы разглядеть место, где начинается у нее грудь. Господи боже мой, дотронуться бы только до ее теплого тела! Но он не осмелился даже подумать об этом, он только ощущал это всем своим существом, даже кончиками пальцев. Ноги у него задрожали от внезапно нахлынувшей слабости.
— Ну вот, — сказал он покорно и должен был бы добавить «так я пойду», но он не мог произнести этих слов и отчаянно искал предлога, чтобы продолжить разговор.
Она невольно помогла ему, хотя ей не терпелось, чтобы он ушел. Она боялась, что каждую минуту может прийти Ондржей и столкнуться с ним.
— Ты был где-то на окраине? — спросила она, чтобы прервать молчание.
— Я иду туда, — ответил он. — Я теперь временно живу у Махарта.
Он произнес имя Ондржея, надеясь возбудить ее интерес. И он не ошибся. Она явно испугалась.
— Погорел, что ли? — спросила она.
— Нет, скорее замерз! — засмеялся Бенедикт и от смущения начал раскачиваться. — Меня свалило как раз у него, и я уж там остался.
— Что тебя свалило?
