Бенедикт и сам удивляется, почему он не злится на Махарта. В другое время он бы ох как злился. Если бы лежал он сейчас в своей конуре, вертел в руках револьвер и глазел на образок «Дай, бог, счастья», тогда бы он, наверное, злился. Он представлял бы себе, как отделает Махарта. А теперь он не злится на него, даже за то, что тот спал с Тонкой. Пожалуй, он ему завидует, черт возьми! Бенедикт, будь он на его месте, тоже не отказался бы. Раньше он думал, что Махарт стал ему поперек дороги и если бы его не было, то все сложилось бы иначе. Теперь Бенедикт понял, что вовсе не Ондржей ему помеха, совсем не в этом дело. Ондржей достал для него лимоны и сказал: «Вот тебе, слопай их все сразу, в них витамины. И оставайся здесь, не пущу тебя в твою конуру. Паздера говорил, что он тебе присмотрит какую-нибудь квартирку, а пока не получишь ее, будешь жить у меня. Ведь надо же иметь голову на плечах — не грызться же нам из-за бабы. На свете существуют и поважнее дела».
Это факт! Бенедикт, пожалуй, сам был порядочная свинья, еще похуже, чем Махарт. Всю жизнь его словно сжимали какие-то ржавые обручи. Ничем не мог он от них освободиться, и люди не могли к нему подступиться. А когда обручи вдруг лопнули и он смог наконец подойти к людям, а люди к нему, то стало ясно, что все не так-то просто, что у каждого свои заботы. А вот сейчас, черт побери, он себя чувствовал здесь как у родных. Кто бы для него столько сделал? Когда ему было плохо, старая Махартова таскала ему через обледенелый двор мясной суп, а Махарт совал ему под мышку градусник и говорил: «Покажи язык, как ты себя чувствуешь; ну хватило тебя, чертяку! Был я у тебя дома, так ведь там по стенам вода течет и тут же в сосульки превращается. И мы, ясное дело, хороши, бросили тебя».
Бенедикт не виноват, что разревелся, как грудной младенец; он лежал на брюхе и всхлипывал в подушку, чтобы никто не видел. Ему было страшно жаль чего-то, и больше всего себя. Все из-за паршивой болезни. Ведь от болезни никто не застрахован, она сваливается на тебя, когда ты меньше все этого ждешь. Ему было так плохо, как никогда в жизни, порой он терял сознание и в бреду нес бог знает что. Ему было плохо и в то же время так хорошо, как никогда еще не бывало. Наверное, оттого он и разревелся.
Бенедикт услышал, как старая Махартова ковыляет по двору. Тащится еле-еле, вот заскрипели двери в прихожей, и через минуту она появилась в комнате.
— Ну, как ты себя чувствуешь, парень? — спросила она. — Пока я переползу через двор, бог знает сколько времени уходит. — Она поставила кастрюли на стол. — Все остыло.
— Тетушка, не чудите, пожалуйста, — сказал Бенедикт. — Не носите мне все эти разносолы. Поскользнетесь еще, чего доброго, грех на мою душу ляжет. Что ж это ваш Ондржей лед не сколет?
Она подогрела суп на печке.
— У него забот хватает. И правильно! Когда было совсем худо — ну что тебе рассказывать, ты и сам натерпелся, — я сколько раз на него сердилась. Мир не переделать, говорила я ему; вот если бы ты думал о своем ремесле и не совался все время в революцию, так тебя бы оставили на работе. А он и слушать не хочет. Надо, мол, все переделать до основания. Иначе хорошего не жди. И переделал, ничего не скажешь. С тех пор я молчу. Что ж тут сердиться! Взять хоть бы этот лед. Не беда. Выглянет солнышко — и ничего от него не останется. Что там лед. Надо теперь смотреть в оба, чтоб у вас не отобрали того, что вам принадлежит!
— А как же! Вы, тетушка, видать, тоже коммунистка, да? — спросил он.
— Вот тебе суп с лапшой и мясо, — сказала она и поставила кастрюлю на стул возле его постели. — Нет, я не коммунистка, хотя почему бы мне и не быть ею. Уж если на то пошло, так я коммунистка! Сын, правда, говорит мне: «Ничего, не тревожься, мама, я и за себя и за тебя поработаю». Когда речь идет о нашем, кровном, так мы все коммунисты. А ты разве нет?
— А как же, — буркнул Бенедикт и набросился на суп. — Ясное дело!
— Вот тебе рогалик и чай, подогреешь после, чтоб мне не ходить сюда. А вечером я тебе снова еду принесу.
— Не надо, — сказал Бенедикт. — Я уж здоров. Пойду к себе.
— Не выдумывай, — сказала она. — Тебе еще нельзя. Ондржей сказал: «Мама, не отпускай его, если он захочет уйти». Ты упрямый, это верно. Но уходить не смей, а то мне из-за тебя влетит.
— Конечно! Он всегда должен настоять на своем! Ну, спасибо вам.
— Не за что. Теперь пойду к старику, он еще не ел!
Когда она ушла, унося в корзине посуду, Бенедикт встал, натянул брюки и обулся, надел пальто, да поверх еще укутался в одеяло Ондржея. Набрал в ящик из поддувала золы, вышел во двор и посыпал золой обледенелые камни.
«Мир переделывает, а лед посыпать золой не может», — думал он, но уже без всякой злобы. Его трясло от холода. Он залез под одеяло и через минуту уснул. Проснулся он только под вечер. У его постели стоял доктор Пешек, а за ним старый Паздера. В комнате было почти темно. Паздера включил свет.
— Добрый вечер! — сказал он.
