— Воспаление! Вот здесь, — и он указал на грудь. — Я лежу со вторника, и сегодня уж не мог больше выдержать. Поживу там до воскресенья. А когда Махарт вернется, перееду.
— Да ты бы сел, Йозеф, что стоишь у двери, — пригласила она его, хотя и не очень охотно.
Тонка немного побаивалась Бенедикта. Но любопытство взяло верх. Она не видела Ондржея со вторника!
Ее одиночество было мучительным. Она жила в доме одна, почти ни с кем в городе она не общалась, самое большее перекинется несколькими словами с соседкой. Францек аккуратно посылал ей каждое первое число деньги, немного, правда, но ей хватает; иногда ей кое-что подбрасывала мать, чаще всего то, чем торговал старый Шимон. Она знала, что Францек хочет от нее одного: чтобы она сохранила в порядке дом, и она делала это даже слишком заботливо и добросовестно. Во вторник после ухода Ондржея почтальон принес ей два письма. Никогда ей никто не писал. От Францека иногда приходила открытка, в которой он сообщал, почему не послал ей белье и когда его пошлет.
Первое письмо было анонимным, от неизвестного доброжелателя, который сообщал, что ее муж живет в Чешске Липе с другой женщиной. Это ей было безразлично. Второе письмо взволновало ее гораздо больше. Оно было послано жилищным отделом. Тонке предлагалось сообщить, сколько жилых комнат в доме № 53 и сколько человек в нем проживает. Она поняла, что это значит.
И сам Ондржей ей уже давно говорил: «Ты дома не сохранишь, тут жилья по меньшей мере на две семьи! Знаешь, в каких условиях люди живут?» И хотя она порой тяготилась своим одиночеством, она не могла без ужаса представить себе, чтобы этот просторный дом заполнили чужие люди. Она так привыкла к тишине и к тому, что ей не приходится ни с кем и ничем делиться. К тому же она знала, что тогда наступил бы конец посещениям Ондржея. Стало бы невозможно сохранить в тайне их отношения, как это, просто чудом, удавалось до сих пор.
Она ждала Ондржея с нетерпением и с тайной надеждой, что он ей посоветует, к кому обратиться, что он скажет, как поступить, чтобы отдалить надвигающуюся опасность. Она была уверена: он найдет выход, чтобы иметь возможность встречаться с ней и дальше. Она никогда не задумывалась над тем, любовь ли то, что она чувствует к Ондржею. Что-то между ними было — и все. Она привыкла к его посещениям, они были единственным нарушением заведенного порядка, которое она себе позволяла. С течением времени ее отношение к нему приобрело характер супружеской заботливости, и она просто привыкла к этому. Ондржей существовал, и надо было о нем заботиться. Когда Ондржей мог прийти, даже если она и не знала точно, придет ли он, Тонка готовила для него ужин. Она заботилась, пока он не запретил ей, и о его одежде; если он оставался у нее на ночь, она вставала пораньше, чтобы накормить его завтраком и дать с собой еду. Ондржея это сердило. Его посещения очень скоро утратили прелесть запретного плода и превратились, по существу, в супружеские отношения.
— Ну что ж, пожалуй, присяду, — сказал Бенедикт, расстегивая пальто и комкая шапку в руках, — если я тебе не помешал…
— Дай-ка сюда пальто, я повешу.
Он разделся и отдал Тонке пальто и шапку. Она ушла в переднюю, и за те несколько секунд, что он был один, Бенедикта вдруг охватил страх. Что, собственно, мне здесь нужно?
— Я напою тебя чаем с ромом, — сказала она, вернувшись в комнату.
— Без рома. Доктор сказал, что с ромом мне нельзя. Махарт тоже давал мне чай с ромом.
— А кто же там о тебе заботится, кто тебе готовит? — спросила она, поставив чайник на электрическую плитку.
— Старуха Махартова. Она хорошая женщина, — сказал он. — А на той неделе я перееду.
— А куда он уехал? — спросила робко Тонка, усаживаясь на стул против Бенедикта.
— Кто? Махарт?
— Ага, — кивнула она.
— В Прагу, на съезд.
— А когда?
Она понимала, что ей надо умерить свое любопытство, ее интерес к Ондржею должен был бы показаться Бенедикту подозрительным.
— Сегодня, рано утром, встал еще затемно. Вернется в воскресенье или в понедельник. Не беспокойся, — добавил он.
Она внимательно посмотрела на Бенедикта и сразу поняла, что он все знает.
— А чего мне беспокоиться. Мне все равно, — пролепетала она не очень убедительно.
— Ну да! — пробурчал Бенедикт. — Да ведь я знаю!
— Что ты знаешь? — набросилась она на него.
— Что знаю? — повторил он. — Говорю тебе, что знаю все и, может, больше, чем ты.
Она встала, заварила чай и поставила перед Бенедиктом чашку, сахарницу и чайник.
— Хочешь поесть? — спросила она.
— Нет, не хочу, — ответил Бенедикт.
Когда Тонка наливала ему чай, она стояла возле него, совсем близко. Он чувствовал ее запах и, чтобы не поддаться искушению, упорно смотрел на чашку.
— Ну рассказывай, что же ты знаешь, всезнайка? — сказала она, плохо скрывая любопытство.
— Я знаю только то, что тебя ждет нелегкая жизнь. Я понимаю, что такое одиночество. Иногда становится невмоготу. Совсем голову теряешь.
— Обо мне можешь не беспокоиться.
— Да ведь я тебе добра желаю, Тонка, — сказал он, слегка заикаясь. — Я всю жизнь думаю о тебе, ты ведь знаешь. Я зла не желаю… Ты еще девочкой мне нравилась…
