Произнося эти слова, Бенедикт не решался на нее посмотреть. Он по-прежнему, слегка сгорбившись, глядел на чашку с чаем.
Тонке известно это. Она знает его с детства, она помнит, как их выселяли из лачуги, как он мальчиком ходил к ним в лавку — его посылала мать, потому что сама больше не решалась просить в долг. С отцом вообще нельзя было говорить об этом. Он жадничал уже тогда, как жадничает до сих пор. Мать частенько откладывала им куски черствого хлеба, остатки еды, за которыми исправно приходил Йозеф. Тонке было жаль его, и в то же время он вызывал у нее чувство брезгливости. Она гнушалась той страшной бедности, в которой жили Бенедикты. А потом, когда старый Бенедикт повесился, она начала бояться Йозефа и брезговать им вдвойне. Она так и не смогла побороть в себе это чувство даже потом, когда они выросли и вместе бывали на танцах. Йозеф за ней несколько раз заходил. Она тогда вечно вспоминала его босые, потрескавшиеся ноги, с никогда не смывавшейся грязью, его руки, огрубевшие от тяжелого труда. И теперь она украдкой посмотрела на них! Они и сейчас у него такие же. Ее всегда пугал его взгляд, следивший за ней, точнее, преследовавший ее; он несколько раз пытался сблизиться с ней, но она избегала его, никогда не могла себе представить, чтобы он посмел дотронуться до нее. Она и сейчас не может себе этого представить. И если она терпит его присутствие сейчас, то только потому, что Бенедикт пришел не просто так. После того как она сказала Ондржею про ребенка, она ждала, что Ондржей зайдет к ней и они договорятся, как и что, а потом она потолкует с ним о квартире. Но от него — ни слуху ни духу с самого вторника; а сегодня уж пятница!
— Я знаю, что ты хороший, Йозеф, — сказала она после минутного молчания, когда Бенедикт, потягивая чай, спрашивал сам себя, правильно ли он сделал, что пришел сюда. Махарт говорил ему, что с бабами спешить не надо.
Он поставил пустую чашку на блюдце и встал.
— Ну, я пойду, — заявил он. — Я пришел только затем, чтобы сказать тебе, что ты всегда можешь рассчитывать на меня, если тебе что понадобится. Ведь я в общем совсем не такой, как обо мне думают…
Она продолжала сидеть, потом испытующе посмотрела на него, как будто решая, может ли она спросить его прямо.
— А почему ты мне это говоришь именно сейчас? Именно сегодня? Скажи мне, что случилось с Он… — Она запнулась, но потом договорила: — с Ондржеем?
— Я же говорю, он уехал, — отрезал Бенедикт.
— Я не о том. — сказала Тонка. — Ты ведь мне хотел сказать что-то и вдруг испугался. Садись и говори, в чем дело.
Бенедикт послушно сел на стул, покосился на начищенную до блеска плиту, но не произнес ни слова.
— Все равно! Раз ты все знаешь, так скажи тогда, зачем ты пришел, — настаивала она.
— Ну, да ты так или иначе узнаешь, — пробурчал Бенедикт. — Я не хочу досаждать Махарту. А насчет себя я сказал тебе: ко мне ты всегда можешь прийти…
«У него есть другая…» — подумала она и сразу же произнесла это вслух. Она сама была удивлена: не знала как будто об этом, а в то же время знала.
Он молчал, кажется, кивнул головой, но это неважно, значит, все правда, Тонка теперь знала точно, что это правда.
— Кто она? Скажи… Слышишь, Йозеф, я должна знать…
Он испугался, увидев ее лицо. Оно выражало горе, страх и гнев. Она встала, подошла к нему, взяла его за плечи и заставила посмотреть на себя.
— Слышишь, скажи, кто она?..
— Тонка, не сходи с ума, — пытался он успокоить ее. — Я ничего не знаю. Честное слово…
— Знаешь. Как же тебе не знать. Я так и думала, — сказала она вдруг упавшим голосом. Опустилась на стул и беспомощно сложила на коленях руки. — Зачем ему простая, глупая баба. Но я-то от него, от Францека, все равно уйду. Я уж больше не могу, Йозеф.
— Верно! Это я одобряю. А то он еще тебе что-нибудь подстроит, — согласился Бенедикт.
Он сидел на краешке стула, охотнее всего он бы ушел, но ему вдруг стало жаль Тонку и не захотелось оставлять ее одну. Вдруг Бенедикт почувствовал себя плохо. Едкий пот покатился у него по лбу и по спине. Он вытер лоб платком.
— Скажи, кто она? Я тебя отблагодарю, Йозеф. Обещаю. Как мне тяжко, если бы ты только знал, — сказала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к Бенедикту.
Когда Бенедикт посмотрел на нее, он вдруг весь обмяк.
— Рознерова, — сказал он и ждал, что Тонка разразится слезами.
Но Тонка даже не шелохнулась, только едва заметно кивнула головой, как будто он лишь подтвердил то, что ей было и раньше известно.
— Смотри не говори, что ты узнала это от меня, — добавил он.
Она снова молча кивнула головой. Сидела задумавшись, не замечая Бенедикта. Бенедикт поднялся, с минуту смотрел на нее; ему очень хотелось ее утешить, но он не знал как.
— Так я пойду, — сказал он, и она снова только кивнула головой, даже не сказала «до свидания».
