Люция, видимо, поняла, что Людвик, говоря это, преследует какую-то цель, и смотрела на него внимательно и сосредоточенно.
— Я готов поклясться, — продолжал Людвик, не спуская глазе лица Фишара, — что я видел вас и господина Смита вместе, и при достаточно необычных обстоятельствах.
Маска на лице Фишара сидела плотно. Он уставился на стол, как будто внимательно прислушиваясь к словам Людвика. Он даже закурил вопреки своей привычке, потом обратился к Людвику и, глядя ему в глаза, сказал:
— Видит бог, я буду рад, если вы поможете моей памяти. Со мной происходит как раз обратное, я узнаю лицо человека, но не могу вспомнить обстоятельств, при которых встречался с ним. Что касается этого господина, я имею в виду господина Смита, то я с ним, видимо, встречался в компании Ольги. Она и сама так говорит.
— Ольги там наверняка не было. Она там и не могла быть, — сказал Людвик. — Во время революции мы стояли на Кожланском шоссе, в нескольких километрах от Раковника…
— Вы разрешите налить вам еще вина? Один я не могу пить, — прервал Фишар Людвика, обратившись к Люции.
Она молча кивнула.
— Так рассказывайте, Людвик. Мне очень интересно.
— Эсэсовцы, ехавшие в машине по шоссе, застрелили одного из наших. Некоего Франтишека Слезака. Следом за ними шел черный автомобиль, который мы остановили. Я готов поклясться, что те два человека, которые вышли из него, были вы и Смит. Если это действительно были вы, невозможно, чтобы вы не вспомнили об этом. У дороги лежал бедняга Франтишек, немного поодаль — перевернутая машина и два убитых эсэсовца.
Фишар рассмеялся. Теперь маска была пригнана безупречно.
— Никогда в жизни я не был в Раковнике, — сказал он совершенно спокойно. — Но само по себе это необыкновенно интересное явление. — Он решил отвлечь внимание Людвика и Люции и свести эту историю к общим рассуждениям. — Моей самой заветной мечтой было изучить медицину, и особенно психиатрию. Но отец хотел сделать из меня адвоката, и мне не оставалось ничего другого, как заниматься этими вопросами дилетантским способом. Разве вам никогда не случалось совершенно ясно ощущать, что вы что-то однажды уже видели или пережили? В психиатрии существует для подобного состояния французский термин: déjà vu[14]. И это не что иное, как определенный вид истерии, вызванный усталостью, душевным перенапряжением, волнением. И в самом деле! Кто сегодня не истеричен, не утомлен, не перенапряжен, не взволнован… я, например, безусловно.
Он посмотрел на часы и сказал, обратившись к Люции:
— Вы не обидитесь, Люция, если я вас оставлю? — И он оглянулся, отыскивая глазами официанта, чтобы заплатить.
— Неужели вы нас покидаете, доктор?! — воскликнул Шмидтке, который заметил, что Фишар собирается уйти.
— Мне очень жаль, — сказал с холодной улыбкой Фишар, взглянув на часы, — но я должен идти.
— Пойдемте навестим госпожу Марту, — предложил Шмидтке.
— Я боюсь, что время уж слишком позднее для визитов, — сказал Фишар, но потом вспомнил о своем разговоре с Мартой и добавил, обернувшись к Ольге: — Но если Ольга нас приглашает…
— Ну, конечно же, она нас пригласит! — сказал Шмидтке.
— Я не могу этого сделать, — огорченно сказала Ольга, — у меня страшно холодно.
— Ничего, по крайней мере мы протрезвимся, — сказал Шмидтке, указав на развалившегося на стуле Краммера. — Здесь, как видите, дело безнадежное! — Он сделал знак официанту, который обходил столы и получал деньги.
— Как хотите, — сказала Ольга. — Но я вас предупредила.
В гардеробе они столкнулись с Владимиром Бездеком.
Тонка Чигакова принадлежала к тому сорту людей, которые не слишком-то рассуждают о причинах грозящей им опасности, но инстинктивно чувствуют ее и реагируют на нее также совершенно примитивно. Ее жизнь в опасности. И она бросилась поэтому на первый видимый источник опасности. Им, по ее разумению, была Мария Рознерова. Ничего, она ей покажет, этой дряни! Ишь, шлюха, на чужое добро зарится! Ей до смерти хотелось разодрать в кровь, искусать соперницу, и притом сейчас же, не откладывая. Она не раздумывала о последствиях. И об Ондржее она забыла в ту минуту. Ондржей — это Ондржей, обыкновенный мужик, а мужики все одинаковы. Нет, во всем виновата эта потаскуха, которая вешается ему на шею. Ничего, она ей такое поднесет, что у той в глазах темно станет. Тонку совершенно не интересовало, где начинаются и где кончаются ее права. Ондржей для нее настоящий муж, она только о нем и думает, только о нем заботится, наконец, она ведь и спит с ним.
Как только Бенедикт ушел, Тонка принялась с лихорадочной быстротой одеваться. Когда она хотела уже выйти из дому, к ней постучала маленькая дочка Кастнеровых и сказала, что старики Шимоновы просят ее сейчас же прийти к ним. Взяв за руку девочку, Тонка поспешила на Гусову улицу. Родители ужинали. Мама, как всегда, пила кофе, отец отрезал себе краюху хлеба, положил на нее кусок сала, посолил, поперчил и стал есть, запивая пивом.
— Ну вот, наконец явилась, — сказал он.
— Что стряслось, папаша? — спросила Тонка.
