— Ты должна нам помочь. Коммунисты собираются провести реквизицию. Мать едва держится на ногах. Придется нам с тобой все сделать.
— А вы не могли сказать мне пораньше! Сейчас у меня нет времени.
— Ты что? — возмутился старик, не прекращая жевать. — Так уж много у тебя работы? Нет того, чтоб прийти да помочь старикам родителям в лавке!
— А на что мне лавка. Я замужем. У меня своих дел хватает.
— Знаю, знаю, с мужиком валяться, — набросился старик на Тонку.
— А кому какое до этого дело! — отбрила она. — Я уже вас послушалась раз, вышла замуж за Чигака. Вот и получайте, чего хотели.
Она понимала, что лучше бы ей промолчать, иначе все может плохо кончиться. Отец продолжал нарезать хлеб и сало, как будто ему безразлично, что говорит Тонка. Но она-то его хорошо знала. Может вдруг вскочить и ни слова не говоря стукнуть ее как следует. Но ей теперь все равно.
— И с чего это вы вбили себе в голову, что будет реквизиция. Что им реквизировать?
— А ты смотри держи язык за зубами, — прикрикнул он на нее, — а если что натреплешь своему активисту, так я тебя знать не желаю. А сейчас живо раздевайся, пойдем вниз.
— Я же вам говорю, что у меня сегодня нет времени. Не горит же!
— А я тебе говорю — не рассуждать! — Он стукнул ножом по столу.
— И что вам вдруг взбрело в голову, — сказала с раздражением Тонка и сняла пальто. — Это одна болтовня.
— Хороша болтовня! Спроси хоть Зиглосера. Все попрятали товар.
— Еще посадят вас за такие дела, — сказала Тонка.
— Ну и пусть посадят. Все, что есть, все припрячу. Даже если придется продавать одни спички. Пускай эти голодранцы подыхают с голоду.
— Господи боже мой! — причитала старая Шимонова. — Не надо так говорить, отец! Как-то жили ведь — и дальше проживем. Бог дал, бог и взял…
— Господь бог и дерьма не взял у нас, а черти коммунисты все отберут. Сволочи проклятые! Зиглосер говорит: «Когда они придут к власти, господин Шимон, все вылетим в трубу. Для них нет ничего святого. А это может случиться хоть завтра. Поможет тут только война!»
— Боже праведный, — заохала старуха Шимонова, — неужто опять война, отец?
— Пусть уж война — все лучше, чем сейчас.
— Уголь убрали из подвала? — спросила Тонка.
— А кому его убирать! Мать едва ноги передвигает, а я целый день в лавке. Я бы не прочь нанять хоть твоего босяка…
— Папа, перестаньте! — кипя от злости, крикнула Тонка.
— Так я вот что скажу: рот держать на замке. И если кто сболтнет… А ты ничего от него не слыхала? — обратился он к Тонке.
— От кого? — мрачно спросила Тонка.
— Да от своего хахаля. Уж если ты с ним путаешься, так могла бы хоть что-нибудь выведать.
— А что мне выведывать! Есть у тебя какое-нибудь старое платье? — обратилась она к матери.
— В чулане.
— Хоть узнала бы, что они замышляют.
— Да ясно и так, — с каким-то злорадством заявила Тонка, переодеваясь в темном чуланчике. — Заберут все, что найдут.
— У нас-то они ничего не найдут, — засмеялся Шимон.
— Возможно, — согласилась Тонка… — А что вы будете со всем своим добром делать, когда у вас отберут лавку и выселят отсюда? Будете ночью прокрадываться и через щелочку любоваться на него?
— Нас выселят? Он говорил тебе что-нибудь?
— А что ему говорить. И меня в моем домишке тоже не оставят одну. А на спекулянтов они злы как черти. Говорят, они, мол, разворовывают народное достояние.
Старик сидел и отсутствующим взглядом смотрел прямо перед собой. Он тяжело дышал. Одышка его усиливалась с каждым месяцем.
— Народное достояние! — вскричал он с возмущением. — Это мое достояние! А народ пусть сперва заведет себе это самое достояние, если ему так хочется. Мне плевать на народное достояние. А свое добро я упрячу в подвал. Выноси-ка уголь, а я заколочу ящики.
Еще во время войны, когда надо было прятать товары, которые он добывал с помощью темных махинаций, они вместе с Францеком соорудили в подвале перегородку, аккуратно все заделали, побелили и устроили в отгороженной части тайничок. В него можно было проникнуть через маленькую массивную дверцу, которую заваливали углем и прикрывали досками. Тайник был хорошо замаскирован, но неудобен. Когда старый Шимон хотел туда попасть, он должен был откидывать часть угля. В последнее время у него уже не хватало на это сил и он всегда звал на помощь Тонку. Она ненавидела это занятие, но не решалась ослушаться отца. С детства она привыкла повиноваться ему с первого слова, и если иногда и отваживалась протестовать, то всегда знала, что это бесполезно и кончится для нее трепкой. Поэтому и сейчас она торопилась поскорее покончить с этим делом. Отправиться к Марии Рознеровой — эта мысль не покидала ее, и поэтому, покончив с углем, она поднялась наверх и хотела было вновь взбунтоваться.
