Она стала посреди комнаты, которая теперь напоминала склад, и ей вдруг захотелось разреветься. Между кроватями стояло несколько тяжелых сундуков, под окном — рояль, покрытый рыжей скатертью; на рояле стояла посуда: тарелки, чайники, хрустальные вазы, большой радиоприемник, посреди комнаты — стол, на котором в беспорядке громоздились банки с огурцами, большой сверток венгерской колбасы, всевозможные консервы, главным образом сардины, коробки с надписью «гребни», ящик с гвоздями, большой рулон толя. Старуха Шимонова сидела на краю постели и парила свои отекшие ноги в тазу с горячей водой. В комнате пахло ромашкой.
— Я не смогу сдвинуть их с места, — сказала Тонка, с ужасом глядя на большие ящики, которые заколачивал отец. — Я надорвусь, ведь я в положении…
— Господи помилуй! Отец! — завопила Шимонова.
— Как давно? — с сомнением в голосе спросил Шимон и испытующе посмотрел на Тонку.
— Ну, подсчитайте сами. На рождество Францек был дома, — сказала она.
— То-то. А я было подумал… Я бы тебе морду разбил. Так, значит, всего два месяца, и кто еще знает, точно ли это. Эти ящики во что бы то ни стало надо перетащить вниз. А чужого человека подпускать к ним нельзя.
— Господь с тобой, отец, ведь у нее будет выкидыш!
— Без паники. Надо только подтащить их к погребу, а вниз мы их спустим по доскам.
Они надрывались с ящиками до половины десятого. Тонка, грязная и вспотевшая, не могла распрямить спину. Старик сидел в кресле и с трудом ловил воздух широко открытым ртом.
— А теперь пусть приходят! — сказал он удовлетворенно.
Тонка мылась рядом в чулане. Отец вдруг стал ей противен. Раньше она не понимала, до чего он жаден! Думала, что так положено, без этого, мол, в торговле не обойдешься. Но сейчас перед ней возник вопрос: во имя чего он скопидомничает, ради кого копит, жадничает, идет на риск? Ведь все же знают об этом.
— А своему активисту скажи, — слышит она голос отца, — что он может неплохо жить. Я сумею отблагодарить. Ты ему намекни. Только, конечно, услуга за услугу. Где надо, пусть закроет глаза, где надо, пусть замолвит словечко… Ежели что случится…
— Ему наплевать на это, — ответила Тонка из чулана. — Но если вы себя опозорите, если все это найдут и будут вас судить, так я вам больше не дочь, так и знайте.
— Без паники. Старый Шимон еще понадобится, они сами еще к нему прибегут. Я бы очень удивился, если б люди действительно так переменились…
Тонка, уже одетая, вышла из чулана.
— Ну, счастливо оставаться, — сказала она, думая только о том, как бы поскорее уйти.
Марию Рознерову она знала в лицо, но не помнит, чтобы ей приходилось когда-нибудь с ней разговаривать. По городу шли толки, что она отхватила квартиру в новом доме, что получила она ее только благодаря протекции коммунистов, но и сама проныра порядочная, а тут ее еще и Ондржей поддерживает. Тонка послала пододеяльники девчонке Слезаковой, которая живет у Рознеровой. Ондржей заботится о ней, словно о родной, и иногда туда заходит. Ясное дело зачем! Отблагодарили Тонку за ее доброту! Подловила, значит, его эта дрянь!
Ночь была светлая, городок лежал чистый и тихий под искрящимися звездами. Когда Тонка бежала по белой аллее вдоль пруда, ей показалось, что жизнь, зарождающаяся в ней, делает ее бесконечно сильной, что никто не посмеет оспаривать ее права на Ондржея, в ней проснулось что-то такое, чего раньше не было. Потребность защищать себя, свою жизнь. Она редко задумывалась над своей жизнью, а если и задумывалась, то только в связи с Францеком. Ей никогда даже в голову не приходило, что она может уйти от него, может изменить свою жизнь, которая, как она верила, была ей суждена, предначертана отцовской волей. Но теперь в ней вскипела гордость будущей матери. Она как наседка, защищающая от опасности цыплят!
«Он мой!» — сказал Ондржей о ребенке, значит, он его хочет.
Она не задумываясь готова всем пожертвовать, все забыть, от всего отречься, только бы защитить свои права, ту новую жизнь, которая перед ней открывается, которая связана с ее будущим ребенком и неотделима от Ондржея. Ни для чего другого теперь нет места в ее сознании.
Дом был уже заперт, но у входа в парадное она столкнулась с молодым Зихой, с матерью которого она была знакома. Он впустил ее внутрь.
Мария была одна, Терезка ушла в кино. Она как раз собиралась лечь, когда раздался звонок. Мария поспешно накрыла постель, застегнула халат и пошла отпереть дверь. Наверно, кто-нибудь с завода, сегодня приняли решение поставить дежурные посты в цехах и на заводском дворе. Может быть, что-нибудь случилось и ей пришли сообщить об этом.
На пороге стояла женщина, которую Мария знала в лицо, знала, что она здешняя, но не могла вспомнить, кто она и как ее зовут. Женщина была в темном пальто с меховым воротником, в руке у нее была сумка, а на голове шляпа, которая показалась Марии смешной. «А ведь я никогда в жизни не носила шляп», — вдруг подумала Мария.
Тонка была немного обескуражена ее приветливостью и ее улыбкой.
— Заходите, пожалуйста, — сказала Мария. — Что вам угодно?
