— Пойди посмотри, — сказал Ольге Фишар. — Вечером я говорил с ней.
— Ну и что?
— Она показалась мне странной. Я не могу точно объяснить, в чем дело, — ну, словом, это была не Марта.
Ольга взяла ключи от квартиры Марты и пошла к ней. Едва только она переступила порог передней, как ей сразу же показалось, что тут не все в порядке. Газ!
Она зашла в кухню и проверила кран. Он был закрыт. Потом, не решаясь включить свет, она вошла в комнату, здесь Марта обычно любила спать в углу на тахте.
— Мама, ты спишь? — тихо спросила Ольга.
Ей ответило молчание, полное, абсолютное, мертвое. Она зажгла свет. Постель была постлана, на столике у тахты стоял телефон, трубка была снята и лежала рядом, снотворное, недопитая бутылка коньяку.
«Она ушла», — подумала Ольга, превозмогая беспокойство, которое нарастало с каждой минутой.
В спальне она увидела раскрытый шкаф и выдвинутые ящики с бельем. Не было маминого черного вечернего платья, которое она еще ни разу не надевала. Но шубка висела на своем месте.
Боже мой, в чем же она ушла?
Когда Ольге еще не было четырнадцати лет, она иногда спала с матерью в одной комнате и, случайно просыпаясь среди ночи, она всегда прислушивалась к ее дыханию. И если она не слышала его, то всегда страшно пугалась, думая, что мать умерла. «Мамочка, мамочка!» — будила она ее отчаянными воплями.
— Мамочка! — позвала она несмело и с отчаянием в сердце.
Оставалась еще одна комната, та, которая была рядом с половиной Ольги. Она открыла высокую белую дверь, на нее пахнула из тьмы холодная и сырая пустота.
— Мамочка! — крикнула она в темноту.
За стеной раздался взрыв смеха. Среди общего смеха прозвучал голос Владимира. Она не поняла, что он говорит. Оставляя всюду свет, она пробежала через все комнаты в переднюю и снова почувствовала запах газа. Ольга вернулась обратно и всюду открыла окна.
Осталось самое последнее — заглянуть в ванную комнату. Она дрожала от холода и от волнения, дрожала всем телом. Дверь в ванную была заперта. Она колотила в нее, отчаянно крича:
— Мамочка, мамочка, отопри!
Ольга ломилась в дверь, но дверь не поддавалась, она заглянула в замочную скважину и убедилась, что ключа в замке нет и что в ванной горит свет. Но она могла разглядеть только белый умывальник — ничего больше.
Оставив открытой дверь Мартиной квартиры, Ольга пробежала через площадку к себе и ворвалась в гостиную, где собралось все общество. Разгоревшиеся лица, удобно усевшиеся с бокалами в руках люди — все это вдруг показалось Ольге нереальным.
Остановившись на пороге, она смогла выдавить из себя лишь одно слово:
— Мама!
Никто не понял, в чем дело. Один Фишар, встревоженный, вскочил и подошел к ней.
— Что случилось? — спросил он, хотя уже знал — что.
Она указала рукой на открытые двери. Только теперь все затихли. Людвик и Шмидтке встали. За ними остальные. На лице Ольги был написан ужас. Она дрожала, судорожно сжимая на груди руки, и вся съежилась, словно хотела удержать свое тело руками и заставить его успокоиться.
— Пойдите туда кто-нибудь, я боюсь!
Фишар направился было к выходу, но у дверей заколебался и, обернувшись, робко и умоляюще посмотрел на остальных. К нему присоединились Шмидтке и Людвик. За ними неуверенно двинулись Сеймур с Владимиром. Ольга прислонилась к стене. Люция подошла к ней и спросила как можно спокойнее:
— Что случилось?
— Она убила себя. Убила себя, я знаю!
Ольга упала в кресло и, закрыв лицо руками, шептала:
— Я не хочу этого видеть!
Один только Краммер продолжал сидеть. Он то и дело подливал себе вина и пьянел все больше и больше, но замолк. Он услышал последнюю фразу Ольги: «Я не хочу этого видеть!» Она поразила его. Казалось, это был ответ на вопрос, который задавал себе и сам Краммер. «Я ведь тоже не хочу этого видеть», — говорил он себе мысленно. Люди почему-то боятся определенности, но все же когда имеешь дело даже с самой неприятной определенностью, она всегда лучше неопределенности. Она становится фактом, а с фактом приходится считаться и, главное, примиряться. Все, люди в эти дни живут в состоянии неопределенности. Как только появится определенность, они поймут, как надо действовать. Или подчиниться фактам, или восстать против них, или убить себя…
— Идем туда со мной, — прошептала Ольга Люции.
Люция ведет ее, обняв за талию. Они идут через освещенную переднюю, двери Мартиной квартиры раскрыты настежь, все толпятся возле ванной комнаты. Шмидтке где-то раздобыл кусок проволоки и смастерил из нее отмычку. Став на колени, он пытается открыть дверь.
— Выключите газ, тут где-нибудь должен быть специальный кран, — крикнул он.
Людвик ходит по передней и ищет газовый кран. Он нашел его под электрическими часами, в противоположном углу передней. Повернул рычаг. В этот момент удалось открыть дверь.
Марта лежала на полу. Лицо ее было спокойно, и на нем застыло что-то вроде улыбки, обнажавшей ее белые зубы; одна рука на сердце, другая упала на холодные плитки пола. Она была тщательно одета, губы накрашены, и их ярко-красный цвет резко выделялся на лиловатом, окоченевшем лице.
