Но Терезка знала. Знала лучше, чем Мария. В последние дни она решила взять себя в руки. И поборола самое себя. Освободилась от всего эгоистического в своем отношении к Ондржею. Из всего того, что произошло с вечера пятницы, из намеков Марии, еще прежде, чем Мария доверилась ей, Терезка инстинктивно поняла, что Ондржей несчастен, что он нуждается в помощи. В ее, Терезкиной, помощи. Ондржей! Ведь это ж скала! Она видела в нем опору своей жизни. Слепая преданность и слепая вера — вот каким было ее отношение к Ондржею. Ондржей всегда был рядом, когда она в нем нуждалась. Он появлялся в самые трудные минуты и помогал ей. Он был с нею всегда и везде. И нет на свете ничего такого, чего бы Терезка не сделала для Ондржея, чем не пожертвовала бы ради него. Жизнью? Жизнью, Ондржей.
Теперь Ондржей любит Марию. Она поняла, как сильно он любит Марию. Она не способна была даже ревновать. Возможно, потому что до некоторой степени она была еще ребенком, потому что не знала и не способна была представить, как выглядит на самом деле обычная человеческая любовь. Но при всей своей романтичности она была достаточно практична. Филипп, парень из их деревни, любил Иржину, дочку богача Гудечека. Старики не хотели отдать ее за Филиппа. Он просил, угрожал, Иржина горевала. В конце концов он сошелся с вдовой Хладковой. Жила она одна в хате, на пригорке, в стороне от деревни; мужчины, напившись, бывало, заходили к ней, платили ей за это. И вот Филипп поселился у нее, стал пить с отчаяния. А однажды утром его нашли в канаве мертвым. Напился, упал и размозжил себе о камень голову. И Ондржей тоже мог бы вот так погубить себя с отчаяния. С отчаяния мог бы жениться на той, другой, и был бы всю жизнь несчастным. Начал бы пить, и однажды его тоже, может, нашли бы с размозженной головой. Терезка считала, что должна помочь Ондржею. Возможно, она его оберегала вовсе не для Марии. Просто она оберегала Ондржея, и все. Где-то в подсознании у нее жила вера в то, что Ондржей принадлежит ей, что никто и никогда его не сможет у нее отнять. Возможно, что это была мечта, которую она не осознавала. Мечта, которая жила где-то в глубине души. Она просто поступала так, как чувствовала.
В воскресенье после обеда, прибрав на кухне, Терезка оделась и пошла к Тонке Чигаковой. Чисто случайно Тонка оказалась дома. Каждое воскресенье после обеда она обычно отправлялась к родителям. Но в этот день ей не хотелось идти, отчаянно не хотелось, и когда Терезка постучала к ней в дверь, она была убеждена, что это за нею послали старики.
— Ты от них? — спросила она Терезку, стоя на пороге и не выказывая желания впустить ее в дом. — Скажи им, что я не приду. У меня болит голова.
— Я — Слезакова, — сказала Терезка. — И я должна с вами поговорить.
Тонка посторонилась и впустила ее в дом. В кухне было жарко натоплено. Терезка сняла пальто и огляделась по сторонам — куда бы его повесить. Тонка взяла пальто.
— У вас есть плечики? — спросила Терезка.
Тонка утвердительно кивнула. Когда она вернулась из прихожей, Терезка уже сидела за столом.
— Итак, что же от меня… — Тонка запнулась, не зная, как обращаться к Терезке, на «ты» или на «вы» — было в ней что-то детское, но в то же время она уже не была ребенком, — хотите, — закончила она.
— Будет лучше, если вы тоже сядете, — сказала Терезка. — Я пришла к вам ради Ондржея.
— Ради Ондржея? — удивилась Тонка и тут же сообразила, что знает Терезку. Это та самая девушка, которую опекал Ондржей и которой Тонка послала как-то пододеяльник. Эта же девушка открывала ей дверь, когда в пятницу она была у
— Ну что ж! — сказала она осторожно. — Тебя послала Рознерова? — спросила она у молчавшей Терезки.
— Нет. Никто меня не посылал. Пришла сама, — ответила Терезка.
— Так чего же ты хочешь? То есть чего вы хотите, — поправилась поспешно Тонка.
— Мне хочется помочь вам, — сказала Терезка. — Особенно Ондржею. И Марии, и вам тоже. Разумеется, всем. Чтобы не случилось несчастье.
— Какое несчастье? — не понимала Тонка.
— Ондржей ведь не может на вас жениться, — сказала она убежденно, не допуская и тени сомнения. — Он был бы с вами несчастен. Он любит Марию.
Терезкина безапелляционность и убежденность смутили Тонку. К тому же она сама ясно чувствовала, что существо, сидящее напротив нее, говорит правду.
— Зачем ты вмешиваешься не в свое дело? — оборвала она Терезку.
— А почему вы мне тыкаете? Я ведь вам не тыкаю, — заметила Терезка.
— От тебя не убудет!
— Конечно, со мной ничего не случится, — возразила Терезка. — Но я пришла с добрыми намерениями. Я ничего против вас не имею. И говорю я правду, только то, что думаю.
— Но я-то в этом не нуждаюсь, — отрезала Тонка. — Меня не интересует, что думает какой-то сосунок. Я сама знаю, что мне делать.
— Тогда как вам угодно, — сказала Терезка и поднялась со стула. — Только вы ничего не знаете. Вы изуродуете жизнь себе, Ондржею и…
— Тебе нет никакого дела до этого! — оборвала ее Тонка, продолжая сидеть.
