Шмидтке переступил порог и, держась одной рукой за край белой ванны, включил верхний свет. Все остальные стояли, застыв в неподвижности. Когда, Люция подвела Ольгу к дверям, все расступились с робкой почтительностью.
— Мамочка! — прошептала Ольга. — Боже мой…
Потом она положила голову на грудь Люции, все в ней как бы обмякло. Она разразилась рыданиями.
«Вы не знаете, что делают, когда в доме покойник?» — вспомнил вдруг Фишар слова Нывлта.
«Это Марта, — говорил он себе, глядя на ее неподвижное, окоченевшее тело. — Она мертва», — мысленно повторил он несколько раз, чтобы понять, что это значит. С ней ушел целый кусок его жизни, той жизни, с которой он в последнее время не знал, что делать. Конец. Да, конец. Он был взволнован, но, к своему удивлению, убедился, что его волнение не было неприятным. Наоборот, казалось, с его плеч свалился какой-то груз. Он посмотрел на Люцию. Она держала в объятиях Ольгу, которая прятала лицо на ее груди, как будто боялась взглянуть на мертвую мать.
Он отошел от двери, чуть не столкнулся с Сеймуром, который ходил взад и вперед по коридору, размахивал руками и что-то бормотал, удивленно улыбаясь.
Шмидтке подошел к Фишару.
— Вот это называется умением уйти вовремя, доктор. Нам бы неплохо этому научиться.
Фишар не ответил, только грустно кивнул головой. Шмидтке остановил Сеймура, взяв его за руку.
— Пойдемте, Сеймур, — сказал он по-английски. — Мы тут не можем ни помочь, ни помешать. Мы просто-напросто лишние, — добавил он по-чешски, обратившись также и к Фишару.
Людвик подошел к Ольге, которая все еще отчаянно цеплялась за Люцию, уткнувшись лицом в ее плечо. Он остановился, глядя на Люцию с видом полной беспомощности. Она ободряюще улыбнулась ему. Людвик несмело прикоснулся к Ольгиному плечу. Ольга подняла голову и посмотрела на Людвика большими, полными слез глазами.
— Людвик, — прошептала она, как будто только теперь заметила его, и, высвободившись из объятий Люции, бросилась ему на шею.
Он обнял ее и отвел в соседнюю комнату. Она упала в кресло и застыла словно в беспамятстве. Фишар ходил по комнате, заложив руки в карманы. Его трясло, как в лихорадке.
— Ради бога, — взмолилась Ольга, — не оставляйте меня.
— Я сейчас вернусь, — сказал Людвик, делая знак Фишару, чтобы тот занялся Ольгой, и вышел в коридор.
— Люция, — сказал он убитым голосом.
— Ну что вы, — перебила она его. — Не собираетесь же вы извиняться? Я пойду.
В передней Ольгиной квартиры уже одевались Сеймур и Шмидтке. В комнате за столом сидели с полными бокалами Краммер и Владимир, как ни в чем не бывало продолжая оживленный разговор.
— Она настоящий Сократ, — разглагольствовал Краммер. — Уйти от смерти не такое уж трудное дело, достопочтенные мужи. Гораздо труднее уйти от подлости.
— Мораль, принципы, характер, убеждения — все это балласт, — сказал Владимир. — Это совершенно лишнее для
Люция наконец нашла свою сумочку, которую долго искала. Уходя, она остановилась на пороге и посмотрела на Владимира и Краммера.
— Разложение! Тлен! — произнесла она скорее для себя.
— Вы что-то сказали? — поднял голову Краммер.
— Нет, нет, — поспешно ответила она и быстро вышла.
Ее словно ранили. Словно перестало биться сердце. Субботнему дню, казалось, не было конца, а ей так хотелось скорей вернуться домой, запереться, никого не видеть, ни с кем не говорить. Все окружающее и люди потерялись в тумане, шум завода долетал к ней из невероятной дали, ритмичный стук машин сливался у нее в голове с навязчивым вопросом:
Как он мог? Как он мог? Как он мог?
Терезка сперва преследовала ее испуганными и сочувственными взглядами, потом напрасными и ненужными утешениями. Снова и снова мысленно повторяла Мария все, что ей говорил Ондржей, и вспомнила его слова: «Я плохой. Я тебе все расскажу, Мария».
Многое вдруг стало ей понятным и приобрело новый смысл. Она уже понимала, почему порой таким печальным и отсутствующим бывал его взгляд, так пугливы прикосновения. Временами Ондржей представал перед нею несчастным, временами злым и жестоким, мстительным и упрямым. Ничего и никого он не щадит. И ее, Марию, не пощадил. Отомстил ей, жестоко отомстил. Он не мог бы придумать месть более злую, и она сама подставила себя под удар.
В субботу Терезка не отходила от нее ни на шаг. Провела с нею весь пустой и тоскливый вечер. Не пошла ни на танцы, ни в кино. Только в воскресенье после обеда она ушла ненадолго. А потом сидела все время рядом с нею и молчала. Ждала, когда откроется наконец у Марии рана и начнет постепенно уходить боль. Стемнело; Марию снова ждала бессонная, нескончаемая ночь, когда еще больше обострялось чувство стыда и унижения, когда не оставалось ничего другого, как, уставившись в квадрат окна, лежать и мучительно дожидаться рассвета… И Мария не выдержала, она рассказала обо всем Терезке.
