— До вас мне действительно нет никакого дела. Но до Ондржея, уверяю вас, есть, — сказала Терезка, остановившись у двери. — И я этого не допущу, так и знайте!
Тонка, продолжая сидеть, быстро повернулась. Хотела рассмеяться, но когда взглянула на Терезку, по коже у нее пробежали мурашки. Эта девочка сразу как-то переменилась, постарела. В ее глазах Тонка совершенно явственно увидела презрение и жалость.
— Разве вы не знаете, что мы с Ондржеем ждем ребенка? — воскликнула Тонка в полном отчаянии. — Как же вы можете мне помочь? Мне никто не может помочь, никто не знает, что за жизнь у меня…
— У вас будет ребенок! — сказала Терезка, отпуская ручку двери и делая шаг навстречу Тонке.
Будет ребенок! Да ведь это же счастье, утешение! Этого вам должно быть достаточно. Ондржей вам больше ничего дать не может, — хотела сказать она Тонке. Она была убеждена теперь, когда смотрела на Тонку, в одном: что Ондржей не может жениться на этой женщине и не женятся. Ей это казалось противоестественным, невозможным. Чувствовала, что, если б он это сделал, он перестал бы быть для нее Ондржеем, он был бы потерян. Она еще могла бы смириться, если бы рядом с ним была Мария, но эта женщина — никогда! Вдова Хладкова — пришло ей в голову. Все это Ондржей мог сделать с отчаяния, от растерянности, а может, спьяну. И все это она могла понять и потому прощала ему. Но Она не в состоянии была представить себе, что Ондржей мог бы так надругаться над
— Но я-то без Ондржея не хочу иметь ребенка. Я от него избавлюсь.
— Вы не должны так говорить, — ответила Терезка испуганно и огорченно. — Он о ребенке непременно позаботится.
— Позаботится! Очень мне нужны его заботы. Я не нуждаюсь в деньгах, мне необходимо избавиться…
— От чего?
Тонка махнула рукой.
— А, что с вами говорить, — сказала она, сердясь в эту минуту на себя. — Идите себе, на что вы мне сдались!
Терезка с минуту еще колебалась, потом тихо отворила дверь, быстро оделась в передней и вышла. Когда она пришла домой, Мария лежала все в той же позе, взгляд ее широко открытых глаз был устремлен в потолок. Терезка не решилась сказать ей, что была у Тонки Чигаковой. И в самом деле, к чему было говорить ей? Это ведь Терезкино дело.
Она постояла, поглядела на Марию и сказала:
— Поспи, Мария. Все обойдется.
— Что обойдется? — тихо проговорила Мария, едва шевеля губами. — Уже все обошлось.
— Ондржей вернется к тебе.
— Я не хочу, чтобы он возвращался, — сказала Мария и повернулась к стене, давая понять Терезке, что хочет остаться одна.
Неизмеримый, трудно постижимый рассудком отрезок времени лежал между его отъездом и возвращением. Ночь под пятницу, когда он покинул Людвика и молодую Прухову, казалась такой далекой, что он едва помнил, о чем они, собственно, разговаривали. Он был совсем другим, когда приехал в этот город и блуждал по его улицам, и совершенно иным теперь возвращался. С превеликим трудом понимал он эту перемену. Когда в ночь на пятницу Ондржей шел к дому Людвика, он почти физически чувствовал, как город пульсирует бесчисленным множеством судеб и вместе с тем как он грохочет и сотрясается от страшной подземной бури. Вспомнил где-то вычитанную фразу: город был подобен кратеру вулкана. Ему понравилось это сравнение, и он повторил его несколько раз. Ни у кого не спрашивая дороги, он дошел до дома Людвика. Спал беспокойно. Боялся, что не услышит звонка Людвика. Только к утру заснул крепко, проснулся от долгого звонка. Ондржей чувствовал себя свежим, сильным, был исполнен какого-то непонятного нетерпения. Как конь перед скачками.
Бледный после бессонной ночи, замерзший Людвик повалился на тахту, даже не раздевшись. Он лежал на спине молча, с закрытыми глазами.
— Что с тобой? — спросил Ондржей, вглядываясь в его лицо: щеки Людвика запали, черты исказились, словно он страдал от физической боли.
— Что с тобой? — настойчиво повторил Ондржей.
— Ничего. Только жалость и страх, Ондржей. То, что сейчас творится, убивает людей… — сказал он.
— Ты о Густаве?
— Тогда Густав. А сегодня ночью Прухова. Мать Ольги. Отравилась газом.
Он лежал неподвижно, шевелились только губы. Ондржей стоял над ним и наблюдал за его усталым лицом. Потом присел на край тахты.
— Знаешь, Людвик, — сказал он мирно. — Человек обязательно должен к кому-то примкнуть. К чему-то принадлежать. Это нелегко. Надо много пережить и много передумать. Не знаю, был ли способен на это Густав.
— А Прухова! — вспыхнул Людвик и привстал на постели. — Она-то уж к кому-то примыкала, к чему-то принадлежала, как ты выражаешься. Принадлежала к стану твоих врагов…
— А разве они не твои враги? — спросил Ондржей и встал.
— Не знаю, с кем я, — признался Людвик и снова повалился на постель.
— А Прухова? — спросил Ондржей жестче, чем хотел. — Вероятно, она поняла, что стала лишней, ненужной. Она ведь знала,
— Закономерно, необходимо и неизбежно, — повторил Людвик. — Хорошо. Но разве это истина?
