Пожалуй, он должен был бы, прежде чем пойти на завод, заглянуть к Голечеку. Узнать, что нового и как подготовились к завтрашнему дню. Ведь дело касается не только их завода, в городе еще есть текстильная фабрика, скотобойня и оружейный завод. Должны прекратить работу и у Гикеша — там работает добрых человек двадцать пять, — и в магазине у Берана тоже. Послали ли туда кого-нибудь? Стачка должна быть всеобщей. Голечек — мямля, не разбирается в людях. Не известно еще, кого посадили в Комитет действия… Хорошо, что он сунул старикам лакомый кусок — Прухову. Пока они выговорятся, он может побыть наедине со своими мыслями.
— Как только старый Пруха этот завод купил, — вспоминает отец, — стал он набирать людей. Я к нему от Фойерштейна перешел. Получал я у него на пять крон больше. Это было в двадцать третьем году. Верно, мать?
— Ну да, в двадцать третьем, — кивала головой Махартова.
— И она с ним прикатила. Осматривать, мол, новый завод. Вырядилась во все белое. Пополам перетянулась, словно оса, а юбка, знаешь, широкая, как карусель. В руке держала белый — ну, как это называется… от дождя, ну…
— Зонтик, — подсказала Махартова. — Только белый не от дождя, а от солнца…
— Ага, ага, зонт. И как только отвернется, мы ей подпускали, значит, аромату то тут, то там. А потом она еще измазалась в мазуте. Люди добрые, слышали бы вы, какой она подняла крик! Настоящая фурия.
Он хрипло засмеялся. Смеялась и старая Махартова. Она всегда смеялась, когда отец рассказывал эти истории, хотя слышала их уже несчетное число раз.
Мария скорее всего на заводе. Возможно, что многие задержатся до позднего вечера, а то и на всю ночь. И, верно, Мария предполагает, что Ондржей сразу же, как приедет, отправится туда. А ей… как же он ей скажет все? Он просто не в состоянии представить себе этого.
— Так, значит, завтра не работаете! Вот так и мы однажды бастовали.
— Это, отец, одночасовая всеобщая стачка, вроде как демонстрация, — пояснил Ондржей.
— Одночасовая. Так это же пустяк. А почему не устроите настоящую?
— Это пока как бы репетиция. Если возникнет необходимость, устроим настоящую… Спасибо! — сказал он и отодвинул пустую тарелку. — Что ж, надо идти на завод. Не спрашивали меня?
— Как не спрашивали, — сказала мать не без гордости. — Много раз присылали узнать, не приехал ли ты, сынок.
— Паздера тут был. За Йозефом приходил. А к старому приятелю не зашел посидеть. Ну, да что ему с хромым стариком водиться! — сказал с горечью отец.
— Ты это не принимай близко к сердцу, отец. У него очень много дел, — утешал старика Ондржей, торопясь уйти.
Возможно, если бы Мария так внезапно, так поражающе неожиданно не вошла в его жизнь, все оставалось бы еще какое-то время на прежних местах. Одно он знал твердо — он никогда бы не решился жить вместе с Тонкой. И даже если бы не было Марии, он все равно отбивался бы от этого руками и ногами. Он чувствовал, что иначе обманул бы и себя, и Тонку, и, возможно, ребенка, которого она ждет…
И несмотря на все, он счастлив, что снова дома. Снова в Кржижанове с его тихими полупустыми и плохо освещенными улицами, с его домиками, за которыми почти сразу начинается поле, покрытое толстым слоем снега. Эти улицы полны тишины, покоя, мира, все здесь близко, на расстоянии протянутой руки, здесь на виду все радости и горести твои, радости и горести других людей.
У Тонки горел свет. Ондржей хорошо знал ее окошко. На правой стороне штора чуть надорвана. Он огляделся по сторонам и подошел к двери.
Она была незаперта. Это значило, что его ждут. Тонка ждала его, вероятно, все дни; он не говорил ей, что уезжает. Не сумел зайти к ней перед отъездом. Едва только он вошел в прихожую, как почти одновременно отворилась дверь кухни и на пороге показалась Тонка, как всегда в длинном темном халате.
— Запри на ключ, — сказала она, стоя на пороге.
Он запер дверь, как делал это всегда.
— Раздевайся, — снова сказала она.
Никогда прежде она не выходила ему навстречу в прихожую. Обычно он проскальзывал внутрь, запирал на ключ дверь, снимал в прихожей пальто и, повесив его на вешалку, без стука входил в кухню. Она здоровалась с ним, подняв на него глаза, слегка повеселевшие, но обычно без слов, будто все это было само собой разумеющимся. Но сегодня он словно был здесь впервые: закрой, разденься, двери открыты, чтобы ему не ошибиться.
— Я уезжал, — сказал он. — Меня не было в городе с пятницы, не успел даже предупредить тебя.
— Я знаю, — сказала она. — Хочешь шницель?
На столе уже стояла приготовленная для него тарелка, вилка с ножом, стакан и бутылка пива. Он отодвинул все это с какой-то ему самому непонятной злостью.
— Нет! А откуда ты знаешь? — спросил он удивленно.
— Йозеф сказал! — ответила она просто.
— Какой Йозеф?
— Бенедикт. Заходил как-то. Случайно. Проходил мимо и зашел.
— Не сочиняй, — вспыхнул он неожиданно, словно уличив ее во лжи. — Бенедикт лежит в постели. У него воспаление легких.
— Он говорил, что болен, — сказала Тонка спокойно.
Она вернулась от плиты с горячей сковородкой, на ней шипел подрумяненный шницель. Она выложила его на тарелку и пододвинула Ондржею.
