— Истина! — ответил Ондржей, уже уходя. — Ищи ее. Скорее и решительней!
— Где мне ее искать? Где мне ее искать? Где она? — вскричал с отчаянием и горечью Людвик.
«Здесь. Здесь она», — сказал себе Ондржей немного погодя, когда уже вышел наружу. Здесь. На улице она. Бурлит, а он не видит ее. Толпа ее несет, и она несет толпу.
Но вскоре и Людвик, и мертвый Густав, и кржижановские заботы пропали, исчезли где-то в подсознании. Он жил только одной материализованной правдой жизни. Тело к телу, сердце к сердцу, воля к воле. На марше и в бою. Только так завоевывают себе право на жизнь и право распоряжаться своей судьбой.
Когда он стоял, затерявшись в толпе на Староместской площади, он вдруг понял, что этого часа он, собственно, ждал всю жизнь. К этому давно устремлялись все его усилия и помыслы. Да, он незнаком с этими людьми, и все же он хорошо знает их. Их натруженные руки, сжимающие древки знамен, их широкую и прямодушную улыбку, их простые, бесхитростные слова.
«Призываем всех вас к бдительности и готовности. Призываем вас…»
«Вот где истина!» — повторял он про себя и на следующий день в обширном нетопленном зале Биржи. Я, ты, он, мы — все здесь принимаем решение. Каждый о своей собственной жизни и о великой и новой жизни для всех.
«Мы предостерегали, мы говорили, что их революционные обещания не будут выполнены. Мы обращали внимание на то, какие это будет иметь последствия. Сегодня нам необходимо решать. Либо идти народно-демократическим путем к социализму, либо возврат к старому. Повернуть назад — значит потерять все, что было до сих пор завоевано. Потому-то мы решаем идти вперед. Не скрываем, сегодня многое ставится на карту. Трусы и дезертиры могут затормозить наше движение вперед, могут причинить нам и себе много неприятностей, но они не в состоянии сорвать наступление…»
Смешавшись с толпой, Ондржей без слов понимал людей, окружавших его, прислушивался к их разговорам, которые точно отвечали тому, что он чувствовал и о чем думал. «Завтра я вернусь домой…» — повторял он с нетерпением и в то же время со страхом; как бы не потерять того, что он здесь нашел.
Он вернулся домой в понедельник, вечерним поездом. Все, что он здесь оставил четыре дня назад, все, что во время его пребывания в Праге было отодвинуто и казалось таким далеким, все это заявило о своем существовании, настойчиво и неотступно, сразу же, как только он сел за стол в своей комнате. Мама подогревает ужин, Ондржей его съест, потом он встанет и пойдет на завод. В Праге и всю дорогу он думал, что сразу же пойдет к Тонке. Скажет ей, что все кончено. Кончено бесповоротно, обманывать себя нет никакого смысла. Пусть даже ребенок, а жить вместе все равно невозможно, ничего хорошего из этого не получится. Прими это. Ведь решается вопрос всей жизни. Нет смысла, да и
— Почему ты не ешь, сынок? — слышит он мамин голос.
Перед ним дымится тарелка мясного супа.
— Послушай! — отозвался вдруг отец. — Я не думаю, чтобы они позволили себя так легко выставить. Увидишь, они еще что-нибудь выкинут.
— Ничего не будет, теперь никто из них не пикнет, — сказал Ондржей и опустил ложку в суп. — Я многое увидел в Праге! Знаешь, сколько людей с нами, отец! Где уж там! Этим господам здорово натянули нос. Да! Прухова. Покончила с собой. Отравилась газом.
— О господи! — всплеснула руками мать. — Наверное, из-за этого завода…
— Вероятно, из-за всего вместе, — ответил Ондржей безучастно.
