Ее голос летел откуда-то сверху, ударялся о холодные стены часовни, словно замерзал, едва вылетев из горла, и падал ледяными кристалликами на маленький гроб — боже, какой маленький гроб! Перед ним лежали два больших венка из искусственных цветов, перевязанные траурными лентами. На одном написано: «Дорогой маме. Ольга», на другом — «Дорогому другу. Альфред».
«Для кого поют? — думала Ольга. — Мама ничего не слышит, она закрыта в этом черном, таком непостижимо маленьком гробу». Неподалеку от гроба стоит священник, голова у него склонена набок, руки засунуты в широкие рукава, вероятно, он замерз, незаметно он переступает с ноги на ногу. И Ольга замерзла.
Так вот они, мамины похороны. Разве такими представляла она их себе перед смертью? Возможно, что она уже ничего не представляла. Но если бы представляла… она бы, безусловно, вообразила, что тут, рядом с Ольгой, будет стоять Альфред, торжественный и удрученный, и что часовня будет полна людей, растроганных ее смертью, они будут вспоминать о ней — красивой и беспечной женщине.
А между тем часовня пуста, каждое движение, каждый звук отдается стократным эхом, стоит тут только Ольга и в сторонке безучастный священник и где-то наверху — невидимая певица. А возможно, это даже не певица, а граммофонная пластинка. Вертится и вертится…
Боже мой, отче мой, у небесных врат… Куда же все девались, все те люди, которые искали ее общества, которые за ней ухаживали, которые окружали ее таким вниманием? Где Альфред, где Людвик, где Владимир… господи, где же все? Почему она должна стоять здесь одна?
Голос певицы замер, но еще с минуту трепетал его замирающий отзвук; священник подошел к гробу, забормотал какие-то непонятные слова, вероятно, молился. Ольга тоже должна была бы помолиться, но она не умела. Она никогда не молилась, давно, в детстве, ее учили читать «Отче наш».
Отче наш, иже еси на небесах, да святится… что же — «да святится»? Всегда ей казалось странным это слово; да святится воля твоя, нет, не воля, да святится имя твое, да будет воля твоя, яко на небесах и на земле, да прийдет царствие твое, хлеб наш насущный даждь нам днесь, и не введи нас во искушение, яко же — было странно и это слово — яко же мы отпускаем…
Нет, чего-то не хватает. Ничего она не знает как следует. Ничему ее никто как следует не учил. Священник перекрестил мамин гроб, потом отступил немного. Подошли четверо незнакомых мужчин. Заиграл орган, небольшое помещение заполнилось невообразимым гулом. Священник направился к выходу, за ним четверо мужчин понесли гроб, следом шла Ольга; часовня сотрясается и гудит, они идут шаг за шагом, проходят по аллеям; черные голые вербы, их ветви в отчаянии тянутся к серому небу. Всюду сугробы… нет, это не сугробы, это могилы; одни только могилы, куда ни взглянешь — одни могилы, из-под снега выглядывают гниющие стебли георгин, аллеи черных верб бесконечны: они идут, идут. Издали доносятся звуки органа, этому пути нет конца. Меж крестами и черными деревьями лежит голубоватая дымка тумана; они идут, впереди священник, из-под рясы у него выглядывают черные штанины, четверо мужчин несут гроб, их дыхание застывает в холодном воздухе; за ними Ольга, закутанная в черный креп. Да, в этом полумраке человек может оставаться один, он не должен видеть, не должен ни на что смотреть, если ему не хочется. Потому, наверное, и надевают на похороны густую черную вуаль, вдруг подумала она; теперь она понимает, почему это необходимо. Чтобы можно было скрыть свои суетные мысли, которые приходят в такие скорбные минуты.
Траурное шествие остановилось у черной ямы, мужчины с облегчением опустили черный гроб на белый снег. Возле памятника, изображавшего ангела почти в полный человеческий рост, печального ангела с опущенными крыльями и поникшей головой, с длинным стеблем надломленной лилии в руке, показались еще несколько мужчин — один, два, три — шесть; они притворялись сосредоточенными, хмурыми; откашлявшись, они по знаку одного из них начали:
Небо серое, отяжелевшее от снеговых туч. Неподалеку от памятника в голубоватой дымке взлетела стая ворон, священник принял привычную позу, голову склонил немного набок, прикрыл веки, — он сильно продрог сегодня, а его еще ожидают два погребения; четверо мужчин, которые несли гроб, отошли за дорожку, потирают руки, перешептываются, один из них, тот, что стал за дерево, закурил и спрятал сигарету в рукав.
Ольга скрыта черным крепом. Ей кажется, что это делает ее невидимой.
Перед нею разверзлась черная яма. Это могила. На дне могилы лежит ее отец Она почти не помнит его. Сохранилось только представление о чем-то большом, сильном, можно сказать, гигантском, на жилете раскачивается тяжелая цепочка от часов. Он вынимал часы, подставлял их к Ольгиному уху и говорил: «Тик-так!»
