В эту черную яму опустят гроб с маминым телом, привалят его камнем, и мама окончательно перестанет существовать. Но Ольга пока еще не может себе представить этого. Пока она все время ощущает ее, еще звучит в ушах ее голос, еще присутствует она во всем.
Итак, это мамины похороны. Одна-одинешенька стоит Ольга над ее гробом. Она пока еще не в состоянии думать о том, почему же она тут одна.
— Господи, благоволи принять душу усопшей, ибо торопилась она прийти в твои объятия. Так верила в твою любовь и доброту. Тяжкие времена наступили для твоей паствы, о господи, и много есть тобой призванных, но мало избранных. Пусть твои объятия будут ласковыми для слабых и всепрощающими для маловерных, у которых недостало сил принять бремя, ниспосланное тобой. Ибо ты хорошо знаешь, что творишь, да будет воля твоя на небе и на земле. Да рассудишь ты справедливо эту любящую жену и добрую мать, которая не снесла тяжкого бремени наших дней и вверила душу свою твоему милосердию.
Священник бормотал торопливо, нараспев, неприятно растягивая окончания слов, закатывая глаза и прижимая к груди молитвенник. Его было трудно понять: в нескольких шагах, за каменной стеной живет и бурлит мир. Продребезжал трамвай, откликнулся клаксон автомобиля, донеслись звуки уличного громкоговорителя — в них слышался отдаленный гул, — это был голос разбушевавшегося моря. Оно то вздымалось, то снова затихало. Но это не море, а человеческие голоса, бесчисленное множество человеческих голосов.
— …Во имя отца и сына и святаго духа — аминь! — бормотал священник над черной ямой, помахивая над нею кропильницей.
Потом подошли четверо мужчин в черном, они уже снова приняли торжественный и печальный вид, как это приличествует случаю, поставили гроб на лямки и медленно опустили его на дно черной ямы.
«Прощай, мама!» — прошептала про себя Ольга в сумраке своей траурной вуали, она уже не плакала — не было слез, чувствовала, как у нее дрожат ноги, ей хотелось на кого-нибудь опереться, но рядом не было никого, она была одна. Собственно, они были вдвоем — она и мертвая мать.
Она опустила на могилу букетик цветов, который судорожно сжимала в кулаке, потом священник пожал ей руку; она встретила его потом еще раз — он торопливо шагал по длинной аллее голых, черных верб, направляясь к часовне.
Итак, конец. Все. Ноги у нее окоченели, она рада была, что хоть может свободно двигаться; Ольга ускоряет шаг, чтобы побыстрее оказаться на улице, среди живых людей.
Как-то неожиданно опустились сумерки, засветились окна домов, трамваи стояли длинными рядами до самой улицы Флоры, из громкоговорителей звучал бравурный марш: Ольга шла, словно одурманенная этим внезапным напором жизни.
Странно. Вдруг ей так захотелось жить, вдруг — хотя она сама устыдилась этого — ей стало почти весело.
Как раз тогда, когда Шмидтке собирался уже уйти, по телефону позвонила мисс Томпсон и сообщила, что шеф примет его в три часа. Шмидтке знал, что после полудня шеф разговаривал с Белым домом, потом у него была встреча с резидентами его агентуры, а им, Шмидтке, он, разумеется, займется в последнюю очередь. У Шмидтке было ощущение удовлетворенности, и он даже сам немного удивился; как правильно он предугадал ход событий, хотя у него едва ли было достаточно времени оглядеться как следует; то, что он распознал скорее чутьем,
Бенешевская «прочность» приказала долго жить, сегодня он бросил на произвол судьбы всю свою бражку, чтобы спасти себя. Все они совершили ту же ошибку, что и покойный Гитлер: недооценили коммунистов, и Шмидтке опасается, что не так-то уж скоро они осознают свою ошибку. Они все еще живут ложными представлениями. Причина этого — ощущение собственного всемогущества и совершенства, но они не должны были бы забывать…
