Шеф говорил общеизвестные вещи. Ничего нового. Бенеш то ли подписал, то ли сегодня подпишет новый состав правительства, поддался нажиму коммунистов, он по всем линиям капитулировал перед ними. Необходимо это иметь в виду, пока, мол, инструкций о дальнейших действиях нет. Единственное, что ему известно определенно, это то, что нельзя ронять престиж Америки. Необходимо выждать, посмотреть, какие шаги предпримет правительство Соединенных Штатов. Оно ограничится, вероятно, протестом против этой косвенной интервенции русских большевиков. В ближайшие дни необходимо считаться с тем, что вожди оппозиции, так же как и многие представители промышленных и коммерческих кругов, будут к ним обращаться и просить виз, возможно, также будут просить взять их под покровительство посольства. И тут необходимо поступать осторожно, тщательно дифференцировать, кому и как помочь, уметь распознавать, кто может быть полезным для нашей европейской политики.
Шмидтке ждал, что старик упомянет о нем. Сеймур сказал ему, что сегодня во время обеда — Сеймур был в числе приглашенных, он доводится старику племянником или еще кем-то, дьявол его знает, — старик о нем отозвался похвально. Один только Смит, мол, правильно предсказал исход событий. Черт подери, ведь это приятно, но только он должен был бы сказать это все-таки во всеуслышание! Совещание имело вид меланхолической беседы у камина, они продолжали сидеть там еще немного, потягивая виски, и после того как шеф попрощался с ними. Секретарь Уотлинг уставился на пламя и размышлял вслух: «Свободу каждый представляет себе по-своему. Вот в чем причина всех наших неудач. Хаксли говорит…» Он страшно любил цитировать Хаксли, уверял, что на дипломатической службе он оказался по недоразумению, что он намеревался посвятить себя философии, учению индийских йогов, только с этим у него ничего не вышло, потому что отец считал подобное занятие бездельем.
Шмидтке подсел к радиоприемнику, он был, вероятно, единственным среди персонала посольства, кого хоть немного занимали события, происходящие в этой стране. Радио издавало адский шум — опять какая-то манифестация или еще что-то в этом роде; все закричали, чтоб он поскорее выключил его. Мисс Томпсон к тому же еще завела патефон, и Сеймур танцевал с ней.
Шмидтке стало скучно, а скучать он страшно не любил. Здесь ничто его не интересовало и ничто не волновало. Он покинул посольство при первом удобном случае. Решил навестить Ольгу. К чему откладывать в долгий ящик. В пятницу, до того как произошел этот прискорбный случай, в их отношениях мелькнуло даже нечто обещающее. Шмидтке заинтересовал Ольгу, у него в таких случаях было безошибочное чутье. У него уже тогда появился соблазн пойти в наступление, но он сдержался — и поступил правильно. Сегодня представлялся самый удобный повод, чтобы нанести визит вежливости. Он, само собой разумеется, будет вести себя очень сдержанно, но в то же время сердечно и участливо, выразит беспокойство за ее судьбу, предложит помощь.
Он предполагал, что застанет у нее еще кого-нибудь, но, к его изумлению, она оказалась одна, и ее радость по поводу его прихода была неподдельной.
— Ах, боже, это вы, Смит! Как это мило с вашей стороны. Я только что вернулась с кладбища… — сказала она.
Она была в черном платье, которое ей удивительно шло; ее чистое нежное девичье лицо казалось еще выразительней.
— Я постоянно думал о вас последние дни, — сказал он ей сразу же в передней. — Этот трагический случай меня необычайно взволновал. Но я не отваживался звонить вам и тем более прийти, предполагал, что ваши друзья не оставят вас в одиночестве…
— Ох, эти друзья! — сказала она с какой-то горечью, дожидаясь, пока он снимет пальто.
Затем они уселись друг против друга, и Шмидтке, оглядев комнату, сказал извиняющимся тоном:
— Я действительно не хотел бы вас потревожить — может, вы предпочитаете покой и одиночество? Скажите мне откровенно. Я пришел только для того, чтобы вы знали, что есть человек, который всегда готов оказать помощь, как только она вам понадобится. Я очень многим обязан вашей матери и никогда не забуду, как она умела помогать, когда человеку приходилось туго.
— Нет, нет, не уходите, прошу вас, — воскликнула Ольга, оживляясь. — Вы даже не представляете, как я вам благодарна за то, что вы пришли. Что именно
— Почему именно я? — спросил он. — Мы ведь так мало знакомы.
— Я вас немного побаивалась прежде, — сказала она с искренним смущением.
— Каким все это кажется далеким, а ведь с тех пор, когда мы тут сидели с вашей мамой, прошло едва ли три года, — сказал он, рассматривая комнату, словно желая понять, что с тех пор в ней изменилось. — Вы тогда как раз праздновали свое двадцатидвухлетие. А почему, собственно, вы меня боялись? — сказал он спокойно и ласково.
— Не знаю, — ответила Ольга. — Вы мне казались тогда необыкновенно таинственным человеком, который пришел из ниоткуда и уйдет в никуда. Не знаю, — улыбнулась она.
— А теперь я уж не кажусь вам таким? Вы уже не боитесь меня?
