— Я знаю о вас так же мало, как и прежде, но теперь вы вдруг показались мне немножко другим… — сказала она задумчиво.
— Каким же? — допытывался он и тотчас же почувствовал, что их разговор чересчур быстро приобретает интимный характер, и только по его вине, благодаря его вопросам.
Ему следовало бы действовать осторожнее, чтобы не испугать ее, прежде всего надо завоевать доверие, но она слишком хороша, гибкая как лань и возбуждает его каждым своим движением. Он должен был бы все это учесть, прежде всего вовремя уйти, немного ее подразнить отсутствием интереса к ней и рассказать ей что-нибудь интригующее о себе. Он рассмеялся с легкой горечью.
— Знаете, я спрашиваю вас об этом только потому, что мне непонятно, как это я могу у кого бы то ни было создать такое представление о себе. Ведь вы не первый человек, который мне говорит об этом. И притом я совершенно обыкновенный, ничего таинственного в моей жизни нет, просто немного несчастлив, немного неудачлив, немного легкомыслен — таким, правда, я был в молодости. Теперь я уж не тот… Но если вы меня бойтесь, я немедленно уйду…
— Нет, нет! — воскликнула она. — Я хотела вам прежде всего сказать, что теперь вы производите совсем другое впечатление. По крайней, мере выделяетесь среди людей, которые бывают у меня. Вы единственный, в ком есть какая-то уверенность в будущем, и с вами чувствуешь себя в безопасности.
— Это вовсе не моя заслуга, — ответил он. — Лично я чувствую себя в безопасности только потому, что я не чехословацкий гражданин. Иначе бы я, возможно, в связи со всем происходящим тоже потерял голову. Но об этом, прошу вас, не будем говорить!
— Возможно, — кивнула она рассеянно, думая снова о матери.
Вот она-то действительно не знала, как быть. Никто не знает, как быть. Ни Фишар, ни Людвик, ни Владимир, ни пьянчуга Краммер, ни Люция. Только два человека знают. Смит и кржижановский Махарт. Потому они и держатся так уверенно, и потому с ними ей было бы безопасно. Эти двое способны по крайней мере как-то действовать, а остальные словно парализованы, события либо увлекут их за собой, либо раздавят. Раздавят в лепешку, — говорит Владимир.
— Чего вам хочется выпить? — спросила она в замешательстве.
— Немного коньяку, если можно. Но это не так уж необходимо.
Она рассчитывала, что после похорон сюда зайдут знакомые, и у нее было все приготовлено. Она поставила перед Шмидтке бутылку коньяку, рюмки и тарелку с бутербродами.
— Вы ждете кого-то, — заметил он извиняющимся тоном.
— Налейте, пожалуйста, — сказала она. — Я действительно ждала, но, как видите, пока вы тут единственный гость.
— И незваный!
— Нет, не поймите меня неправильно. Я предполагала… — она осеклась, и вдруг стало видно, что она растерянна и несчастна. Он заметил это.
— Что с вами? — спросил Шмидтке.
— Мне тяжело говорить об этом, — сказала она, с трудом сдерживая слезы. — Представляете себе, я хоронила ее одна, совершенно одна. Никто, кроме меня, не пришел на похороны. Это было ужасно, я едва пережила это… И притом я просто не в состоянии объяснить себе причину.
Она заплакала, у нее не оказалось платка. Извинившись, она убежала на минутку в другую комнату.
«Трудно было бы найти более удобный случай, — подумал Шмидтке. — Оказывается, все будет значительно легче, чем я предполагал». Он допил коньяк и наполнил рюмку снова.
Вернулась Ольга с платочком в руке.
— Простите меня, пожалуйста, — извинилась она еще раз. — Теперь уже все в порядке. Правда, меня все время душат слезы. Мне так горько. Когда она была жива, все… ах, не хочу уже об этом говорить. Не могу. Но я это им припомню. Альфреду, Людвику, Владимиру…
— Мне?
— О, нет. Вам — нет. Вы ведь видели маму только один раз в жизни. А во второй раз она уже была мертвой.
— Я пережил в своей жизни много утрат, — рассудительно сказал Шмидтке, — и я, вероятно, немного очерствел. В наш век все умножается. И утраты. Но опять-таки человек чаще вознаграждается, хоть он быстрее старится, и в то же время дольше остается молодым… Парадоксально, но это так. Вы должны теперь больше думать о себе, а не предаваться воспоминаниям и ни в коем случае не думать о будущем, — он вдруг вспомнил, что недавно секретарь посольства Уотлинг рассуждал на эту тему и цитировал, ну да, цитировал Шопенгауэра, теперь ему эта цитата очень пригодилась бы, — как же он говорил?
— Помните, Ольга, — могу ли я вас так называть? — прервал он самого себя, она улыбнулась печально и кивнула головой. — Только настоящее реально, и только одно оно истинно, — кажется, так звучала эта цитата. — Будущее выглядит всегда иначе, чем мы его себе рисуем, а прошлое никогда не было таким, каким оно живет в нашем представлении. Протяженность во времени искажает, преувеличивает его в нашем сознании. Одно только настоящее истинно, и только на нем зиждется наше существование.
Вероятно, это не вполне точно, но что-то сходное с тем, что говорил Уотлинг. И это явно на нее подействовало. Она в удивлением смотрела на него.
