Шмидтке взял у нее записку, вышел в прихожую и прикрепил листок снаружи на двери, возле почтового ящика. Вернувшись, он сказал:
— И еще вот что. Обещайте, что и мне вы скажете, когда я должен буду уйти…
— Хорошо, — кивнула она, встала, зажгла маленькую матовую лампу, стоящую возле радиоприемника, и выключила верхний свет. Опустила на окне шторы.
— Теперь, кажется, я наконец в безопасности, — сказала она, усаживаясь.
Ее вдруг охватило чувство необыкновенного облегчения, ничто ей уже не угрожает. И усталость словно исчезла, и тяжесть горя. Ощутила вдруг, что счастлива рядом с этим удивительно сильным человеком. И знала уже, что сделает все, что он захочет.
Сколько раз уже он начинал все сызнова. В последний раз это было несколько дней назад, когда он сблизился с Люцией; тогда он поверил наконец, что у него хватит сил «все бросить» — он называл это «старой жизнью», — и ему действительно казалось, что это так же просто, как сбросить с себя старый пиджак. Но, в сущности, речь шла только о том, как избавиться от тягостного, мучительного и унизительного влечения к Ольге, как освободиться от него, как превозмочь свою нерешительность и найти ответ на вечный вопрос: чего, собственно, я хочу? Ведь все, что происходило с ним, было связано с напрасным и бесплодным просиживанием у Ольги, с новыми и опять, в который раз, похороненными надеждами, с бесконечными мечтаниями. Он страстно желал упорядочить свое время, связать его, чтоб оно не дробилось, чтобы он жил не так, как пришлось, и не тем, что принес день, без умения сосредоточиться и систематически трудиться. Надо перестать дожидаться чего-то «великого» и начать наконец просто действовать.
Он чувствовал, что оно уже наступило, то мгновение, когда нельзя больше уклоняться и когда необходимо ответить определенно, и даже уже не ответить, а решить. Вот оно сейчас — перед ним, и достаточно сказать «да» или «нет». Его увлекло в середину потока, и не остаться ему в живых, если он не сумеет выплыть. Но к какому берегу? Казалось, он потеряется в этой затопившей всю Вацлавскую площадь массе, он не в состоянии был даже охватить взглядом сплошную толпу, чернеющую от музея до Мустка. Стечение случайностей — но были ли это случайности? — втолкнуло его сюда, на холодную площадь, где столпились тысячи и тысячи людей, у каждого из которых
— Чего молчишь? — ткнул Людвика локтем маленький человек в кепке и в коротком теплом пальто. — Если ты не с нами, тогда проваливай отсюда. Тут тебе нечего делать!
— А почему бы мне не идти с вами! — ответил растерянно Людвик и отвел глаза.
— Тогда разевай как следует рот и кричи, чтобы каждый знал, кто стоит рядом с ним.
— Долой изменников-министров! Да здравствует правительство Клемента Готвальда! — закричал Людвик и вдруг понял, что эти простые, практические лозунги вполне подходят для того, чтобы выразить его чувства. Означает это, скажем: долой Фишара, долой фальшивую жизнь Ольги, долой расхлябанность Людвика, долой цинизм Бездека и Краммера, долой теоретические построения, порожденные мечтательством у теплой печки, выходите сюда, на мороз, включайтесь в эту свободную от всякой фальши, настоящую жизнь. В эти минуты он вдруг почувствовал в себе уверенность, он стал частичкой этих бесчисленных, надвигающихся отовсюду негодующих масс — так с удвоенной силой воздействовало на него соприкосновение с бурлящей, реально ощутимой жизнью после многих дней и ночей, проведенных в нереальном, сумеречном, искусственно созданном мирке Ольги. Ему вдруг пришло в голову, что здесь он столкнулся с материализованной истиной. И эта истина, понятно, проста и сурова. Она способна и убивать. Возможно, это она убила Прухову, а может, и Оссендорфа. Она может убить или спасти Людвика и Ольгу. Спасти, если ее силе подчиниться, если ее осознать, и убить, если противопоставить ей себя. Но подчинится ли ей Ольга? Найдет ли она силы принять ее?
В последние дни он имел возможность исподволь наблюдать за ней и понял, как мучительно трудно будет ей встать на собственные ноги и перестать на кого-то опираться. Ольга даже представить не может себе, как это она будет жить одна, без крепкой опоры за спиной. До последнего времени этой опорой было богатство — золотой столб, от которого она могла отламывать по кусочку и покупать себе легкую и удобную жизнь.
