Опираясь на него, она могла мечтать и рисовать, в воображении, какими должны были бы быть жизнь и мир. Только бы была опора! Знать, что это твоя опора. Часто достаточно только знать, что она есть, и можно даже на нее не опираться. Но она должна стоять, чтобы в любой момент к ней можно было бы вернуться, добежать на подгибающихся ногах и опереться.
Ее мать умерла, сейчас, в эти минуты ее хоронят, опора рухнула, и Ольга ухватится теперь за Людвика. Вернее, у нее остался теперь только Людвик, за которого можно ухватиться. Но это неустойчивая опора, она качается то туда, то сюда, едва только покрепче задует ветер…
Последние пять дней, которые прошли со дня смерти ее матери, он был почти все время с Ольгой. Его пьянила ее нежность, благодарность, покорность и страдание.
— Пожалуйста, не покидай меня! — просила она его.
Мир был далеко, бесконечно далеко, далеко был Ондржей, далеко вдруг оказалась Люция, рядом были только Ольгин страх и Ольгино горе и ее глаза, печальные, заплаканные. Эти пять дней он жил, словно отгородившись от окружающего мира. И всякий раз, когда Людвик выбирался из этого мучительно-сладкого плена, он чувствовал себя так, словно пробуждался от сна, и с изумлением обнаруживал, что жизнь продолжается и что центр мира находится где-то в другом месте, а вовсе не в Ольгиной комнате.
В такие минуты мир Ольги превращался в руины. Наступило неумолимое время, когда надо было принимать решение. Он чувствовал это совершенно определенно; ему казалось, будто все, что происходит в нем самом и вокруг него, все мелкие случайности, на которые он с той ночи под пятницу непрерывно наталкивается, отнюдь не случайны, что есть кто-то, кто все это подстраивает с целью поймать Людвика и заставить его дать ответ.
Да, обыкновенные, мелкие и простые случайности. Но случайности ли это? Разве случайность, что в то самое время, когда он решил оставить Ольгу, когда он наконец собрался духом, он не сумел сделать этого, потому что умерла ее мать и Ольга осталась совсем одна, покинутая, беззащитная, и она могла опереться только на него, Людвика, он был теперь ее единственной опорой?
Он стоял среди толпы, над ним чернело небо, над толпой, как маяк, поднималось знамя, ему было непостижимо хорошо среди этого гигантского скопища народа, где воля одного человека сливалась с волей второго, а воля второго — с волей третьего в единый поток.
Поток этот разливался и бурлил на огромном пространстве, затихал и вздымался новыми волнами, которые затем медленно спадали. Из невидимых громкоговорителей доносился низкий сильный голос:
«Только что я вернулся, из Града от господина президента. Сегодня утром я представил ему предложение о принятии отставки министров, подавших в отставку двадцатого февраля сего года. Одновременно я предложил господину президенту список лиц, которыми правительство должно быть пополнено и реорганизовано. Могу сообщить вам, что господин президент принял все мои предложения в таком виде, как они были мной представлены».
Тишину, воцарившуюся было на площади, при этих словах разорвала вспышка воодушевления, черное море заволновалось и, вздымаясь волной, увлекло за собой тех, кто выжидал, стоя на берегу. Воодушевление захватило и Людвика. Господи, только бы оно меня не оставило, только бы я мог всегда быть с людьми.
Голос продолжал звучать. Спокойный и глухой, он как будто сливался с сумраком, который опускался над толпой. Черная масса словно превратилась в единый огромный поток расплавленной стали. И когда голос умолк, сталь начала растекаться. Вверх и вниз, разливалась во все стороны. Людвика оттеснили, он потерял знакомых — Шебанека с трубкой, широкую улыбающуюся физиономию Янечека, словно окаменевшую физиономию Чермака — да, и Чермак здесь! Теперь он видел новые лица, между ними вдруг мелькнуло лицо Люции. Она стояла, подняв голову, смотрела куда-то перед собой и улыбалась. Он пробрался к ней, Это случайность или нет, что он встретил ее сейчас, впервые за пять дней? Но вот он возле нее. Прикоснулся к ее руке, она повернула к нему свое просветлевшее лицо.
Они пробирались теперь вместе, держась за руки, через людской поток, тянувшийся от Музея к Мустку, зашли в пассаж, где было посвободнее и они уже могли идти рядом. Люция взяла Людвика под руку. Люция уже частица его новой жизни. Он ясно чувствовал это. Все было бы так просто, если бы он остался с нею.
— Что за странная была ночь! Тогда… — сказала она, словно после той роковой пятницы прошли годы, а вовсе не каких-то пять дней.
