Людвик молчал. Они добрались до маленького ресторанчика и вошли туда. Им обоим хотелось побыть хоть немного в покое, тишине и одиночестве. Они прошли через бар мимо стойки, у которой стояли несколько мужчин и пили ром; за баром была небольшая комната с четырьмя столиками, покрытыми полосатыми скатертями, у самой двери сидела старая женщина, она нарезала ножом кусочки хлеба и, разжевав их, запивала пивом.
Людвик почувствовал благодарность к Люции и сжал ее руку, лежащую на столе.
— У меня не хватило смелости… — прошептал он.
— На что?
— Прийти к тебе и оставить ее, — признался он смиренно.
— Почему же у тебя не хватило смелости прийти ко мне?
— Не знаю. Вероятно, просто не мог. Был все это время с нею. Не мог ее покинуть. Ведь сегодня, вот теперь, в четыре часа, должны хоронить ее мать.
Она печально улыбнулась.
— Пожалуй, все это как-то связано.
— Что? — спросил он.
— Ее смерть и это… — она замолчала, словно подыскивая слова. — И это бурное извержение жизни, — добавила она.
— Ольга! — горячо воскликнул он и, тотчас же поняв свою обмолвку, сжал руками виски.
Она покачала головой, словно в эту минуту ей стало все ясно.
— Я — Люция, — сказала она сухо.
— Я был все это время с нею и думал о ней постоянно, — оправдывался он. У него был такой несчастный вид. — Прости меня. Не могу ее покинуть, не могу ее бросить на произвол…
— Чего? — спросила она осторожно.
Да, да, чего? Окружающей ее пустоты, той растерянности, которая ее охватила, того одиночества, которое для нее должно быть вдвойне мучительным. Он должен попытаться вывести ее к людям, — он ясно понял это там, среди бурлящей и ликующей толпы, — должен помочь ей разбить стеклянный колпак, под которым она находится, уничтожить центр мирка, которым она живет и который умещается в ее комнате, в ней самой.
— А ты разве не живешь в пустоте, ты не живешь сам в себе, ты не живешь в растерянности, разве ты настолько силен, что можешь спасать других?
— Я сильнее, чем она. Понимаю многие вещи, которые она просто не в состоянии постичь и поэтому пасует перед ними. Уже поэтому я сильнее.
— Возможно, — кивнув, согласилась Люция. — А возможно, что ты погибнешь. Не знаю, как бы тебе объяснить, — вдруг заговорила она оживленно. — Но ощущаю: это подобно гладкой наклонной плоскости. Катишься по ней сначала медленно, потом все быстрее и быстрее… — вот то, что меня ждало с Фишаром. Теперь я уже на твердой и ровной почве и поэтому могу так разговаривать с тобой. Я не отвергнутая любовница и ни о чем не жалею. Я понимаю, что происходит с Ольгой, но я не верю, что ее можно спасти, Людвик. Уйди от нее.
Он опустил голову и молчал. Знал, что она права. Да, он может с Ольгой когда угодно скатиться вниз. Вернее, мог бы с нею когда угодно скатиться, если бы Ольга продолжала жить по-прежнему. Но с этого времени она принадлежит только ему, будет зависеть только от него одного, он поведет ее за собой и выведет из растерянности — душевной и той, которую породило время.
Люция, словно угадав его мысли, сказала:
— Ты же не спаситель. Только играешь в него. Пытаешься оправдать свою слабость, свою непоследовательность.
— Слабостью было бы покинуть ее сейчас, — сказал он твердо.
Она допила чай и достала кошелек. Нет, невозможно, чтобы она вот так ушла! Он положил ладонь на ее руку.
— Люция! Боюсь потерять тебя, — сказал он. Он действительно чувствовал страх. А не останется ли он вдруг только с одной Ольгой, без Люции, без уверенности, что к ней он может когда угодно вернуться, что она существует на свете, что живет где-то и что у него есть где укрыться и спастись. Не останется ли он без пристанища, потерянный и одинокий?
— Потеряешь все. Ольгу, себя… — и немного погодя добавила: — и меня. Возможно, потом я уже не в силах буду помочь тебе. Принимай решение. Все мы принимаем сейчас решения. На кого угодно погляди. Некоторые сознательно, некоторые бессознательно — но все. Решай же хорошенько и быстро, Людвик.
Она положила деньги на стол и встала. Он хотел пойти за нею.
— Нет, не надо, — сказала она. — Я иду в театр.
Он посидел еще немного, потом встал и направился домой. Улицы были по-прежнему полны людей, но на них уже царила другая, более спокойная жизнь, откуда-то доносился смех, энергично промаршировал мимо него посередине мостовой отряд рабочей милиции, и публика на тротуарах приветствовала его.
