Он ощущал необыкновенно отчетливо, что на этих улицах вот сейчас родилось нечто новое, он еще не распознал, что именно, но понимал: то, что происходило вокруг него с утра понедельника и до нынешнего вечера и в чем он был скорее сторонним наблюдателем, чем участником, очень тесно связано с его собственной жизнью. А в понятие «собственная жизнь» он включал и Ольгу. Он решил, и решил в пользу Ольги. Но теперь, когда он потерял Люцию, жизнь стала вдруг пугать его. Вероятно, сейчас они обе были нужны ему. Он знал, что с Люцией все было бы просто. Они вошли бы в жизнь через широко открытые ворота. С Ольгой его ждала борьба, и он хотел вступить в нее, хотя и не был уверен в победе. Но Ольга слишком долго жила в нем, и это было упоительно — добиться того, от чего уже в отчаянье отказался; в нем поселилась заманчивая, дразнящая надежда, что он победит в этой борьбе, завладеет Ольгой и она будет принадлежать только ему.
Он не отваживался говорить с Ольгой о будущем. Когда же он думал о нем сам, оно представлялось полным совершенно будничных, скучных забот, и эти заботы имели к тому же такие совершенно будничные названия, как свадьба, квартира, средства существования. Но все это так или иначе встанет и перед самой Ольгой, и с еще большей настоятельностью. Особенно вопрос с квартирой.
То, что она не сохранит материнскую квартиру, это само собой разумеется. Но так же маловероятно, что она сохранит свою квартиру. Ольга, видимо, еще не осознает этого, даже не допускает мысли о подобных затруднениях. Когда-то она думала, что переедет к Людвику. Так она рассчитывала избавиться от материнской опеки. Говорила об этом еще в пятницу. Но теперь разумнее ему самому переехать к Ольге. Его квартира слишком мала для совместной жизни двух людей и особенно мала для Ольги, которая так требовательна, которая с детства привыкла к максимальным удобствам. Он женится на Ольге! Это невообразимо, чудесно, это даже немного страшит его, но это так…
Когда Людвик вышел на набережную, он подумал, не зайти ли к ней. Но, полагая, что у нее в это время будет и без того достаточно людей — знакомых и друзей ее матери, — отказался от этой мысли. Сам он на похороны не попал, просто это не удалось, поскольку вся редакция участвовала в демонстрации. Он, пожалуй, даже не скажет Ольге, что не попал на кладбище. Будет делать вид, что был там, затерялся в толпе. Заранее было условлено, что Ольгу проводит домой Фишар и что Людвик к ней придет попозже вечером, когда уйдут гости.
Дома его встретили тепло и тишина; боже, какое это целебное средство — тишина. Теперь у него были все условия для того, чтобы сесть и все взвесить, все решить. На столе опять лежит бланк заявления о вступлении в коммунистическую партию.
В понедельник утром, когда Ольга отправилась к портнихе, а затем к Фишару, чтобы с ним обсудить детали похорон матери, он воспользовался этим и поспешил домой в надежде, что еще застанет Ондржея. Но тот уже ушел. Через четверть часа позвонила секретарша из редакции. Его, мол, здесь ждут. От ответил ей, что получил распоряжение Геврле не являться сегодня в редакцию. «Оно отменено», — заявила секретарша. «Кто его отменил?» — «Не знаю, но получила приказ вас об этом известить». — «От кого получили приказ?» — «От редактора Шебанека».
Больше, чем содержание разговора, его удивило уже тогда то, что его застали дома именно в эту четверть часа. Он понял вдруг, что все должно идти так, как идет, что в этом есть неизбежная закономерность. «Катишься сначала медленно, потом все быстрее и быстрее…»
Редакция в понедельник утром выглядела как всегда. Едва успел Людвик расположиться в своей комнате, к нему зашел Янечек. Был он робкий, смущенный, его крестьянское лицо то и дело заливалось краской; он застенчиво улыбался.
— Могут подумать, — сказал он, — что я собираюсь сделать карьеру. Потому что я коммунист. Но ты не думай так. Вот доучусь и уйду отсюда. Я здесь только временно, потому что я сейчас нужен.
— Ничего такого я и не думаю, — вполне искренне ответил Людвик и подумал, что, вероятно, Янечек чего-то от него хочет.
— Я хотел спросить тебя, — начал было Янечек и смутился еще больше, если это вообще было возможно; он заметно нервничал и в конце концов замолк.
— О чем же?
— То есть я думаю, что это моя обязанность спросить тебя об этом. Почему ты не вступил в партию? — произнес он торопливо.
— Я не вступал ни в какую партию, — ответил уклончиво Людвик.
— Знаю, — кивнул Янечек. — Но почему же ты не вступаешь в коммунистическую партию?
— Откровенно говоря, сам не знаю, — признался Людвик. — Если бы я вообще решил вступить в какую-то партию, то это была бы коммунистическая партия. О других я никогда и не помышлял.
— Я понимаю тебя, — оживился вдруг Янечек, и его лицо озарилось улыбкой. — Со мной тоже так было.
— А почему ты вступил?
— Потому что я убедился, что на ее стороне правда. Иначе говоря, дело ведь не в том, чтобы просто вступить в партию, а в том, чтоб вступить на путь правды…
