Тут он, вероятно, спохватился и уставился на Людвика своими добрыми глазами. Он словно просил его извинить за то, что позволил себе увлечься.
— Да, — согласился Людвик. — Дело ведь не в том, чтоб вступить в партию, дело в том, что надо стать коммунистом. Не знаю… — потом поправился: — вернее, не знал, сумею ли стать им. Ну, а ты можешь им быть?
— Тоже не знаю, — сказал Янечек. — Но хочу им быть. Знаю, что хочу.
Людвик поглядел на него растерянно. Казалось, будто Янечек догадался, что Людвик слишком часто ставит перед собой один и тот же вопрос:
— Боюсь, что останусь совсем один. Если же вступлю в партию, то не будет ли это казаться как бы… — Людвик запнулся и смущенно уставился куда-то под стол.
Янечек засунул руку в карман и так же торжественно, как когда-то Ванек, положил перед Людвиком бланк заявления.
Людвик сидел теперь в своей комнате и заполнял бланк — рубрику за рубрикой, писал «да» и «нет», писал биографию: родился, происхожу из такой-то семьи, отец погиб, мать живет на маленькую пенсию, был арестован тогда-то и тогда-то по подозрению в связи с нелегальной группой Йосефова, делал то-то и то-то. Старался быть как можно более правдивым. Когда кончил писать, почувствовал вдруг, что завершилась какая-то часть его жизни. И теперь начинается другая. Он будет твердым, сильным, спасет себя, спасет Ольгу.
Он оделся и отправился к ней. Было около девяти. На двери ее квартиры был прикреплен листок:
«Должна была уйти. Извините. О. П.»
Задумавшись, он вышел на улицу и поглядел на ее окна. Все они были темными. Только в одном из них, в в окне комнаты с бежевым ковром, пробивалась узкая полоска света.
Ондржей понял, что Мария потеряна для него. Свойственная ей живость словно улетучилась, Мария стала каменной, даже взглядом не коснулась его, для нее он просто не существовал. Когда она стояла возле него и читала резолюцию, он видел, как у нее дрожали руки. Что он натворил! Но он-то ведь не хотел ничего плохого… все, что произошло, произошло не по его воле. А что бы он сделал, если бы Мария не пришла к нему за неделю до этого? Женился бы на Тонке Чигаковой? Или так же сказал бы ей, что не может с нею жить, что даже не представляет себе жизнь с нею, что он либо сойдет с ума, либо убьет ее? Либо убьет себя! И как должен был он тогда поступить? Должен был сказать Марии, когда она пришла к нему: послушай, это невозможно, у меня есть другая, она ждет ребенка, должен был скрыть свою любовь к ней, должен был от нее отречься. Возможно, это малодушие, но он ничего этого не сделал. Он не сумел бы сделать этого и теперь. Жалость сжимала ему сердце, когда он глядел на Марию. Так хотелось сказать ей все, как есть: смотри, вот я какой — сошелся с другой, когда ты меня оттолкнула, тогда-то я все и натворил: ребенка, да, ребенка ей сделал, но все это произошло потому, что я не верил, потому что мне казалось невозможным, чтобы ты меня полюбила, я не отваживался даже думать о чем-то таком, мог только об этом мечтать без всякой надежды.
Когда в понедельник он возвращался поздно вечером с завода, он решил пройти мимо Тонкиного дома. Всюду свет был погашен. Она спала. Это его успокоило, но потом, когда он уже лежал в своей холодной комнатке, укрытый по самый подбородок одеялом, его ни с того ни с сего охватил страх. Странно, но ему вдруг стало страшно за Тонку, а вовсе не за Марию. Он встал с постели взволнованный, включил свет и затопил печку. О сне нечего было и думать; он сел за стол и попытался подготовиться к выступлению на завтрашнем митинге во время стачки. Ему показалось вдруг бессмысленным и смешным, что завтра должен выступать именно он. Ему следовало бы отказаться, он не смел поддаваться доводам Паздеры, должен был настоять на своем.
«Все это вполне обычно и по-человечески понятно», — сказал Паздера.
Вдруг Ондржею показалось, что для него нет иного решения, кроме как дать себя запрячь и бегать, как конь на приводе. Добровольно привязать себя к Тонке и вертеться всю жизнь по кругу. Перестать мечтать, перестать желать…
Он готов был одеться и побежать туда сейчас, ночью, сказать ей: не сходи с ума, я обдумал, я все обдумал, ты уйдешь от Францека, я женюсь на тебе…
Утром, в шестом часу он шел на завод. В окне Тонкиного дома горел свет. Это его успокоило. Мог бы к ней зайти, улица совершенно безлюдная и тихая, ночью выпало много снега, на мостовой только один-единственный его след.
Достаточно было постучать в окошко. Нет, он зайдет после обеда, когда будет возвращаться от Голечека, и скажет ей об этом. Будет говорить деловым тоном, без всяких сентиментальностей: я это обдумал, я так решил, считаю это своим долгом, напиши Францеку, как обстоит дело, скажи ему, что ты от него уходишь, зайди к адвокату, и когда все будет улажено, переберешься ко мне. К весне все пойдет по-старому: ребенок родится… погоди, так когда же он родится? Теперь конец февраля, возможно, в августе, возможно, в сентябре… А потом он зайдет еще к Марии. Нет, не зайдет к ней…
