Все время до обеда он сидел, закрывшись в помещении заводского совета, составлял свою речь, потом незадолго до полудня ему позвонил, когда уже все должно было начаться, управляющий Шейбал. Пускал пробный шар. Что бы, мол, произошло, если б он не участвовал в стачке?
— Почему вы спрашиваете меня? — сказал Ондржей. — Ступайте в цеха, спросите там. Но если хотите во что бы то ни стало узнать мое мнение — потеряете доверие людей. Просто пойдете не с ними.
— Я не спал всю ночь! — пожаловался Шейбал. — И все из-за этого!
«Много людей сегодня не спало», — подумал Ондржей. Вслух же он сказал:
— Я говорил с вами откровенно, управляющий. Теперь уже у вас нет времени на размышления. Пора идти.
— Пойду, — решил вдруг Шейбал.
В сопровождении Штыха они пошли в цех. Ондржей уже не думал о Марии. Поднявшись на трибуну, он должен был пройти мимо нее. Она сидела неподвижная, как статуя; он был поражен: ее близость не волновала его. Ночью он совершенно умертвил в себе чувства. Теперь думал только об одном: внизу люди, они ждут, что он им скажет. Потом возле него встала Мария, достаточно было подвинуть колено, чтобы прикоснуться к ее ноге, он видел по ней, каких усилий стоило ей казаться спокойной и естественной. Но в нем самом это не отозвалось ничем. Для него все было решено. Когда закончится митинг, его еще ждет заседание у Голечека, а потом будет только Тонка. Каждый человек, вероятно, живет сегодня двойной жизнью. Одна — большая, общественная, другая — маленькая, личная. Но так не должно быть. Все это должно сочетаться гармонично, и эти маленькие личные жизни, которые теперь вот собрались перед ним, — одна, две, три, возможно, тысячи маленьких жизней — все вместе составляют единую огромную жизнь. И человек не смеет думать о себе, когда речь идет о том, выиграет ли он эту большую жизнь, общую для всех. Ему казалось, что за те минуты, когда Мария читала резолюцию и стояла рядом с ним так близко, что достаточно было только чуть-чуть приподнять руку, чтоб дотронуться до нее, он все решил.
Потом он заседал у Голечека в райкоме. Бастовали всюду: на текстильной фабрике было только три голоса против резолюции, на оружейном заводе — ни одного, на бойне — шесть голосов, бастовали и у Кынцла, и у Берана. Кто может оказать этому сопротивление? Голечек послал Бенедикта в секретариат национально-социалистической партии, чтобы он там навел порядок, аптекарь спрятался и больше там не объявлялся. И так было повсюду. Победа полная. Теперь уже в нем не будет надобности. Он может быть просто Махартом. Сказал об этом Голечеку. Теперь все брошу, все партийные посты, и пойду снова в цех. Найдете себе другого председателя. Я не умею руководить.
Его слова никто не принял всерьез, все остались к ним совершенно безучастными.
— Он собирается жениться, — засмеялся Паздера. — И угадайте, на ком!
— Оставь! — сказал ему с досадой Ондржей. Около шести часов он поднялся и ушел.
Он пошел к Тонке, заставил себя пойти. Шел, ни о чем не думая, — вероятно, так идет на убой скот. Нажал ручку широкой двери, но дверь оказалась запертой. Окошко было освещено. Теперь уже нет необходимости таиться. Он постучал в окошко. Занавеска приподнялась, и он увидел лицо старухи Шимоновой. Она прищурилась, подняла к глазам руку и бестолково замахала ею.
Он не понял ее знака и постучал снова. Старуха отошла от окна, и прошло немало времени, пока он услышал, что она отпирает дверь. Она загородила вход своим телом.
— Это вы? — нараспев произнесла она с неискренней слащавостью. — Тоничка лежит. У нее
— Я должен с ней поговорить, это необходимо, — пробормотал он и, когда старуха немного отодвинулась, прошмыгнул в коридор.
Он не верил ей. Как только увидел в окне ее лицо, одутловатое и невыразительное, он уже знал: что-то произошло. Страх, страх больше за себя самого, чем за Тонку, сжал ему сердце. Ведь ничего, господи боже, совершенно ничего он к ней не чувствовал. Что ж, разве он раньше об этом не знал? В пальто, только шапку снял и повесил в коридоре, вбежал он в кухню. Тонка лежала на кушетке, где всегда лежал он, закинув за голову руки и позволяя за собой ухаживать. Ее лицо пылало, она с трудом подняла на него глаза.
— Тонка, что с тобой? — спросил он.
В кухне было жарко. У кушетки стоял стул, а на стуле он увидел термометр, чашку с чаем и таблетки аспирина. Его сразу прошиб пот, он снял пальто и положил его на стул.
Старуха Шимонова проковыляла по кухне, тяжело выбрасывая вперед толстые, отекшие ноги. Упала, задыхаясь, на стул.
— Вот видите, — сказала она с необыкновенным спокойствием. — Все было хорошо, и вдруг после обеда она начала бредить. Я уже говорила вам —
Ондржей стоял возле кушетки и глядел на Тонку. Она медленно перевела взгляд на мать.
— Замолчи уж. Я избавилась от него, — сказала она с усилием и отвернулась к стене.
