Воцарилась тишина. Ондржей не сразу понял. Было слышно только тяжелое дыхание старухи, да на буфете тикал большой металлический будильник. Ондржею показалось, что часы тикают громче и быстрее, чем обычно. Словно они сошли с ума, одурели, все спутали.
— Бедняжка, — сказала Шимонова и расплакалась.
— Господи, Тонка, ты не должна была!.. — воскликнул пораженный Ондржей.
Он никогда с такими вещами не сталкивался. Знал только то, что слыхал от мужчин. Делала это обычно повивальная бабка Секалова, что живет в нижнем квартале. Он смотрел на Тонку. Ей было плохо. Веки ее тяжело опустились, она спала или была в забытьи.
— Пять тысяч стоило. Ровно пять! Такие деньги! — слышал он голос Шимоновой.
— Но после этого, вероятно, не должно так быть, — сказал он, обращаясь к старухе. — Такой высокой температуры… Ведь ей очень плохо. Вы приглашали врача?
— Нельзя… — испуганно просипела Шимонова и закашлялась.
— Что нельзя! — вспыхнул Ондржей, но тотчас же взял себя в руки и испуганно взглянул на Тонку. Но она не шелохнулась, голова ее по-прежнему была повернута к стене, она тяжело дышала.
— Нас бы посадили в тюрьму. И Тоничку и Секалову. А отец бы ее просто убил, если б дознался…
— Но разве вы не видите, как ей плохо?
Он подошел к Тонке и прикоснулся к ее лбу. Лоб был влажный и горячий. Тонка никак не реагировала на его прикосновение. Он поспешно натянул пальто.
— Тогда подождите! — сказал он Шимоновой.
Она кивнула головой. Была невероятно спокойной. Возможно, потому что разбиралась в этом лучше, чем Ондржей. Наверное, он зря поднимает панику. Но когда он снова взглянул на безучастную ко всему Тонку, его охватил страх. Не знал, что именно надо ему делать, но что-то делать он должен.
— Как давно это произошло? — спросил он старуху.
Почему он об этом спросил? Вероятно, только потому, что хотел вывести из оцепенения Шимонову.
— Она была там сегодня утром. Секалова сказала, что она дня три должна полежать в постели и все будет хорошо.
— Очень хорошо! Разве вы не видите?..
Старуха расплакалась.
— Вижу, как мне не видеть, — бормотала она, всхлипывая. — Но что я, несчастная, могу сделать! Сама едва передвигаю ноги.
Ондржей выбежал на улицу. Надо в больницу. Кого-нибудь там спросить. Он знает одного лишь доктора Бартака. Ему можно рассказать всю правду. Посмотрел на часы. Половина седьмого. Он заторопился. Ноги скользили на подмерзшем снегу, он дробил снег каблуками, не видел, не слышал ничего, голова его пылала. В коридорах больницы была тишина, пахло карболкой, горели матовые голубоватые лампы.
Нигде ни души. Трижды прошел он по длинному коридору туда и обратно, беспомощный и нетерпеливый. Ему казалось, что он спасает не Тонку, а себя. По лестнице медленно и неслышно спустилась сестра.
— Пожалуйста, доктора Бартака…
— Доктора Бартака? — переспросила она равнодушно и посмотрела на большие часы, висящие над входной дверью. — Что вы. Он уже ушел!
— Тогда другого врача.
— Дежурит доктор Пех.
— Где его найти? Будьте так любезны.
— Там, вон за той дверью. На ней стоит цифра три, — сказала она и ушла.
Постучав, он приоткрыл дверь. Человек в очках повернул к нему мрачное лицо. Без всякого интереса, совершенно равнодушно.
— Здравствуйте, — сказал несмело Ондржей.
— Что вам угодно? — строго спросил доктор Пех.
— Меня зовут Махарт, — сказал Ондржей. — Я хочу вас кой о чем попросить…
— Ну-у, — протянул неохотно доктор Пех и понес к столу чашку чая, которую он как раз налил. На Ондржея он даже не взглянул, сел и принялся задумчиво помешивать ложечкой чай. — Так в чем дело?
Это была маленькая комната с низкой белой койкой, письменным столом, умывальником и белым стенным шкафчиком. Больше ничего здесь не было. Врач сидел, повернувшись боком к Ондржею. Он был всецело поглощен своим чаем, все помешивал и помешивал его.
— Вы сегодня дежурите, господин доктор? — спросил Ондржей, которого вдруг начало раздражать откровенное безразличие врача.
— Пожалуйста, слушаю вас, — сказал тот нетерпеливо.
Но в этот момент на столе зазвонил телефон. Врач поднял трубку, его лицо просияло, он повернулся к Ондржею спиной, оперся локтями о стол. Говорил в трубку совсем тихо, скорее шептал и произносил большей частью «да» и «нет» и улыбался. Время, прошедшее до той поры, пока он положил трубку, казалось Ондржею бесконечным. Но оно дало ему возможность успокоиться. Врач был ему неприятен, раздражал его чем-то, унижал его своим равнодушием.
— Так живее, в чем дело! — сказал, доктор Пех, положив трубку. Отпил чаю.
— Одна женщина — утром ей сделали аборт, вероятно, неумело — лежит в жару. У нее очень высокая температура, она без сознания…
— Секалова, конечно! — сказал строго и деловито доктор Пех. — Она здесь? Я имею в виду эту женщину…
— Нет! — сказал Ондржей растерянно.
— Вы ей кто?
— Этот ребенок был от меня, — сказал Ондржей с волнением. — Я не знал, разумеется, что она сделала…
— Ну ладно. Об этом никто никогда не знает. И вы еще дали ей за это пять тысяч, а мы тут должны эту мерзость покрывать, спасать жизнь, и притом делать это даром, да?
