— Разумеется, никто не хочет, чтобы вы это делали даром… — ответил Ондржей, и ему стало стыдно. Вспомнил, что у него нет с собой денег. — Сочтемся…
— Тогда привезите ее, — сказал врач. — Погодите! — Он что-то написал на листке бумаги. — Дайте это привратнику, он пошлет с вами санитарную машину.
Привратник знал Махарта. Вернее, его отца.
— Что такое! У вас дома что-то случилось?
— Нет. Одна женщина… ей очень плохо!
— Куда мне послать карету?
— К Чигаковой. Антонии…
— А-а, старика Шимона… Что ж такое?
— Не знаю! Попросили меня…
— Ну да…
Привратник позвонил по телефону. Ондржей шагал взад и вперед по холодному коридору и курил. Привратник высунулся в окошко и кивнул ему.
— Сейчас будет. Опять, видно, что-то натворила эта Секалова, да?
— Не знаю, — ответил нехотя Ондржей.
— Ну да! Приходи ровно в семь. Пех все сделает без особого труда, и притом как следует. Он, доктор Пех, просто бесится из-за этой Секаловой. Она отбирает у него заработок и прибавляет работы… А тебе каждый рад будет помочь. Люди в тебе нуждаются.
Объясняться с ним не хотелось. Ондржей что-то буркнул и подошел к оконцу. Смотрел на заснеженный больничный двор. Стыдился самого себя, вероятно, из-за того, что соврал, оказалось, врать так легко, человек этому научается, привыкает, и его уж потом даже совесть не мучит. Но та естественность, с какой все относились к случившемуся с Тонкой, его успокаивала. Никто не торопится, это, вероятно, в порядке вещей, короче говоря,
Дома у Тонки все обстояло так же, как и полчаса назад. И Тонка с той поры не шевельнулась, и старуха сидела на стуле в той же позе. Когда он вошел с санитаром, Шимониха заплакала.
— Не хнычьте, мамаша, дайте что-нибудь теплое, чтоб накрыть ее, — сказал санитар.
Они накрыли Тонку пальто и одеялами и отнесли ее на носилках в автомобиль. Она застонала, слабо, страдальчески. Он подсел к ней и взял ее руку.
— Ничего, не бойся, — успокаивал он ее. — Все будет хорошо!
Она не отвечала. Он был рад, что не видит ее лица, был рад, что при каждом толчке машины она стонала: так он по крайней мере знал, что она жива. Ее внесли в коридор, юн стоял над нею; она лежала опять неподвижно, даже не стонала. «Вот она и решила этот вопрос», — сказал он себе. И все! Обычное, по-человечески понятное дело. И если она умрет, это тоже будет обычным и по-человечески понятным…
А как же он? Закурить бы. Так хотелось закурить. Курить воспрещается.
Вышел доктор Пех, потом два санитара, подняли носилки и куда-то унесли Тонку.
— Вы тут лишний, — сказал ему доктор Пех. — Придете ко мне завтра. За ту загубленную жизнь вы заплатили пять тысяч, спасение этой обойдется вдвое дороже.
Только спустя какое-то время, когда он уже шел по улице, Ондржей понял, что врач вовсе не собирался читать ему нравоучения, а сказанное им просто означало, что он должен завтра доставить сюда десять тысяч крон.
Десять тысяч за Тонкину и его жизнь. Его жизнь за ее смерть. За ее муки. Десять тысяч за любовь Марии. Все можно пересчитать на деньги. Десять тысяч за то, что доктор будет молчать, десять тысяч за то, что Ондржей останется честным и безупречным. Ведь это так!
Он долго шел по темным улочкам, кружным путем возвращался домой, боялся, как бы не встретить кого. И боялся одиночества. Всего боялся, и больше чего бы то ни было боялся самого себя. Не доходя бетонного мостика, который вел к их домику, он остановился и медленно повернул назад. Знал, что идет к Марии, но не был еще уверен, что у него хватит сил дойти, что в последнюю минуту не убежит, как сейчас — от своего одиночества. Ему надо было чем-то покарать себя. Однажды он видел издыхающую лошадь. Она металась на дороге, била копытами о землю, все время пыталась поднять голову, но голова падала, потом пришел жандарм и пристрелил ее. Он нуждался сейчас в том же. Его надо добить, надо сделать это просто из милосердия. Вот он и идет за этим. Поднимаясь по лестнице, он соображал, что с ним кто-то поздоровался у входа в парадное. Хотел улыбнуться и ответить, но не сумел сделать этого.
Дверь ему отворила Терезка. Он остался стоять на пороге, только шапку снял с, головы и машинально пригладил рукой растрепавшиеся волосы.
— Ондржей, — прошептала Терезка. В ее голосе было удивление и страх.
Чем он ее так испугал? Он хотел что-то сказать, но не мог, только молча кивнул головой, словно говоря: «Да, это я. То есть тот, кто был когда-то Ондржеем». Она взяла его за руку и почти втащила в переднюю.
— Иди, — подтолкнула она его к дверям комнаты. — Иди!
Он пошел. Терезка следила за ним испуганными глазами, оставаясь в передней. Он открыл дверь комнаты. Мария стояла у окна, сложив на груди руки. Глаза у нее были закрыты, словно она боялась взглянуть на него.
Он был в пальто, шапку держал в руках. Прикрыл за собой дверь да так и остался стоять возле нее.
— Мария, — сказал он, — я пришел…
Господи, что же он хотел ей сказать? Что, собственно, он хочет ей сказать? Почему он тут?
— Я пришел, — повторил он, — потому что боюсь собственной трусости.
